Радикальная война: данные, внимание и контроль в XXI веке (ЛП)

конечно, это русские люди, русские войска... Я думаю, это принципиальный момент. Здесь [т.е. Донбасс] были российские силы, и там вооруженные силы Российской Федерации - тоже российские силы. И первые, и вторые - это российские войска. Да, одни части называются корпусами народного ополчения ДНР и ЛНР, другие - корпусами российской армии. В чем разница?
Если Бородай прав, то, похоже, Украина находится в состоянии войны с Россией с 2014 года. Однако западные державы предпочли уклониться от этой реальности. Вместо этого они изо всех сил старались реагировать на войну, в которой агрессоры были представлены как "маленькие зеленые человечки". Существуют веские политические причины, по которым Запад может предпочесть рассматривать российское участие в Украине как нечто иное, чем война. Однако эти причины легко запутать в политических дебатах, которые подрывают действия или неверно направляют политику. Так, например, удивительно обнаружить, что онлайновая российская дезинформационная кампания была подхвачена британскими политиками и использована для того, чтобы доказать некомпетентность внешней политики Европейского союза в отношении Украины. Суть британских аргументов сводилась к тому, что попытка ЕС втянуть Украину в более тесное сотрудничество с ЕС спровоцировала русских на поддержку восстания в Донецке и Луганске. Чистый эффект российской информационной операции успешно посеял раскол внутри НАТО и между ЕС и Великобританией. Смогла бы НАТО в этих условиях утверждать, что ее защита Украины была законной? Или же сообщения в социальных сетях от жителей Луганска и Донецка свидетельствовали бы о том, что Запад уже потерял легитимность, даже когда НАТО сбрасывала бомбы в защиту суверенитета Украины?
Это и есть новая экология войны, где мобильные устройства позволяют цифровым индивидуумам делиться и создавать контент, влияющий на политику и имеющий смертоносные последствия. Российскому правительству не пришлось бы прилагать много усилий, чтобы продемонстрировать, что простых граждан убивают западные державы. Жители Луганска и Донецка сделали бы всю пропагандистскую работу, необходимую россиянам для оправдания дальнейшей эскалации. То, что украинское правительство не смогло контролировать информационное пространство и предотвратить появление новостей в сети, напоминает нам о том, что новая экология войны распространяется по миру неравномерно. Существует множество медиаэкологий, которые находятся на разных стадиях развития. У каждой из этих новых экологий войны своя динамика, ограничения, факторы, способствующие ее развитию, а также политическая, военная и общественная динамика.
Причины такого изменения представлений о войне кроются не в самих вооруженных силах, а в постоянно меняющейся модели отношений между обществом и работой. Они возникли благодаря процессам цифровизации, которые, в свою очередь, способствуют дальнейшей глобализации. Этот процесс начался в конце 1990-х годов, но по-настоящему он разгорелся с появлением первого iPhone от Apple и первого телефона на базе Android, соответственно в 2007 и 2008 годах. Это порождает всевозможные кризисы репрезентации, которые мы попытались осветить в этом томе.
Как мы уже объясняли в Глава 3траектория и скорость появления данных с поля боя становятся очевидными, когда военные информационные инфраструктуры соприкасаются с их гражданскими аналогами. В некоторых частях мира высокоразвитые общества делают поле боя прозрачным. В таких условиях люди могут в режиме реального времени выкладывать события на YouTube или в социальные сети. Вооруженные силы должны быть готовы к тому, что могут возникнуть пробелы в повествовании, поскольку заявленные причины военной операции оспариваются теми, кто видит непоследовательность в применении правил ведения боевых действий. Эти взаимосвязанные среды становятся объектом целого ряда контрмер, направленных на изменение темпа боя и представления войны в Интернете.
Смартфон перевернул модель публикаций в СМИ с ног на голову. Связанные юридическими ограничениями и редакционными процессами, требующими подтверждения или проверки фактов, традиционные МСМ с трудом поспевают за потоком новостей, поступающих из социальных сетей. Теперь люди могут производить, публиковать и потреблять медиа с одного устройства. Они участвуют в войне везде, где есть сигнал Wi-Fi или сети, независимо от непосредственной близости к месту боевых действий. И делают они это в любое время дня, каждый день. Это создает контент, который не совпадает с контентом МСМ, и сглаживает гражданский и военный опыт в один регистр.
 
Даже работая в Интернете, цифровые люди должны внимательно следить за тем, в какие сети они входят и как различные интернет-провайдеры могут подвергаться взлому, дезинформации и сбору личных данных. Если вы войдете не в ту сеть, то, возможно, поможете врагу составить списки целей, которые ему нужны для ведения войны. По меньшей мере, общение участника в сети может подвергаться самоцензуре в надежде, что оно не привлечет внимания противной стороны.
Неизбежно эти гарантированные данные уходят с поля боя и по-разному формируют более широкую информационную среду. Это приводит к сетевым баталиям второго порядка, когда различные группы пользователей пытаются использовать цифровые записи для создания дела о военных преступлениях или данные вытесняются группами, пытающимися изменить повестку дня новостей. Более того, сами информационные инфраструктуры в определенной степени определяют, какие истории появляются, где они появляются, в каком порядке и с какой скоростью. Этот процесс отражает сильно разграниченную природу правительственных информационных инфраструктур по сравнению с гражданскими. Это также в некоторой степени объясняет, как различные нарративы возникают в официальном контексте и что происходит с ними, когда они встречаются с обсуждениями в более динамичной гражданской социальной медиасреде.
Чтобы обойти эту череду онлайн-повествований, вооруженные силы сами разрабатывают способы, которые помогут им ускорить ведение войны. Как мы видели в Глава 3это имеет два преимущества. Во-первых, если решения и операции принимаются в более быстром темпе, чем у противника, то появляется возможность нанести ему детальное поражение. В равной степени, если операции могут быть сделаны так, чтобы использовать, а не подчиняться скорости потоков информации и изображений о войне, тогда есть потенциал для контроля над онлайн-повествованием. Однако перспективы реализации таких военных и коммуникационных преимуществ должны рассматриваться в свете существующего плохого состояния правительственных информационных инфраструктур, где ведение учета, архивная работа и хранение данных не работают. Это произошло в результате двадцатилетней практики недостаточного инвестирования и недостаточного внимания к тому, как оцифровка подорвала способность бюрократии извлекать важную корпоративную информацию. Результат двоякий. Во-первых, способность вооруженных сил извлекать долговременные уроки, которые могли бы помочь в повышении эффективности, в настоящее время практически отсутствует, учитывая разрозненность методов, с помощью которых государство собирает, хранит и делает доступными архивы. Вторая проблема заключается в том, что эти неудачи фатально подрывают методологические основы историка.
Как мы видели в Глава 4ускорение темпов военных действий и соответствующий коллапс архивов создают дополнительные возможности для формирования призмы социальных медиа, основанной на пост-доверии. Здесь онлайн-дискуссии объединяются и складываются с устоявшимися и более устоявшимися представлениями о войне, искажая коллективное понимание таким образом, что постоянно конкурируют с голосами экспертов и подрывают их. Это приводит к изменению того, как общество осмысливает войну, и этот процесс еще больше усложняется, когда появляются транснациональные и глобальные взгляды на войну и память. Это указывает на то, как схематизация памяти определяет способ привлечения внимания. По мере того как архив становится все менее надежным, а политика все более поляризованной, пространство для выработки социально согласованной перспективы отношений между войной и обществом сокращается. Конфигурация интернета и природа новой экологии войны способствуют появлению эхо-камер, информационных призм и гетто социальных сетей. Это, в свою очередь, гарантирует окончательный триумф памяти над историей, где не только сложнее получить доступ к цифровым архивам, но и где информационная экология поощряет разделение и фрагментацию.