Невидимые знаки (ЛП)

У меня больше ничего не было.
И на этом мой блокнот был оставлен.
ИЮЛЬ
— Ты должно быть думаешь, что я тупой, Стел.
Она подняла глаза от плетения очередного льняного одеяла (проклятая женщина была одержима ими) и спряталась за завесой волос.
— Я не понимаю, о чем ты.
Я прорычал себе под нос.
— Серьезно, Эстель? Ты серьезно собираешься разыграть со мной эту карту? После последних нескольких недель хандры и отказа рассказать мне, что, черт возьми, тебя гложет? С меня хватит. Я хочу знать. Прямо сейчас.
— Гэл... не надо. — Ее взгляд метнулся к Пиппе и Коннору, которые сидели на бревне и разделывали осьминога, которого я поймал сегодня утром. Мы узнали (по мере того, как ловили больше), что лучший способ съесть сосальщика — это разбивать щупальца до тех пор, пока они не станут нежными; в противном случае их просто чертовски трудно жевать.
Я пообещал себе, что не буду этого делать.
Я был терпелив.
Я спал рядом с ней по ночам. Я пытался утешить ее. Я ждал со всей чертовой любовью, на которую был способен, что она мне скажет.
Но она так и не сказала.
И с каждым днем это становилось все тяжелее и тяжелее.
Ей было больно, черт возьми, и она не хотела делиться причиной.
— Мне надоело ждать. — Отбросив топор (им я рубил лишние лианы с почти готового плота), я встал и возвысился над ней. — Ты больше не смотришь на меня. Ты не позволяешь мне прикасаться к тебе. Ты никогда не позволяешь мне смотреть, как ты раздеваешься. Что, черт возьми, происходит?
Пожалуйста, не говори мне, что все кончено.
Не вырывай мое сердце и не говори, что я тебе больше не нужен.
Я изо всех сил пытался проанализировать, не сделал ли я что-то не так. Разозлил ли я ее? Ей не понравилось спать со мной? Воспользовался ли я тем, что в моей постели была красивая женщина?
Она часто шутила, что я ненасытен, но в ответ она тоже была ненасытной.
Не только я был инициатором того, что происходило между нами.
И все же я чувствовал себя наказанным.
Проведя рукой по своим длинным волосам, я прошелестел:
— Скажи мне. Прямо сейчас. Если я тебе надоел, просто скажи!
Пиппа перестала разбивать осьминога, ее руки затекли, а лицо наполнилось беспокойством. Она ненавидела, когда мы повышали голос.
Эстель задохнулась.
— Что? Как ты мог подумать такое?
— О, я не знаю? Возможно, это потому, что ты больше не можешь выносить мой вид. Ты почти не смеешься. Ты так чертовски замкнута, что мне кажется, будто я живу в чертовом холодильнике рядом с тобой!
Я ударил себя в грудь.
— Если я больше не стою твоей привязанности, Эстель, то тебе, черт возьми, лучше иметь смелость сказать мне это в лицо, чтобы я мог продолжать жить своей бесполезной жизнью, а не постоянно думать, что я сделал не так.
Мы с Эстель ссорились не часто, а если и ссорились, то разряжались так быстро, как только нужно было убрать то, что нас раздражало, или повиноваться определенным обязанностям, которые мы игнорировали (обычно я), но в этот раз я не мог успокоиться, пока Эстель не даст мне то, что я хотел.
Ответ.
Вот чего я, черт возьми, хочу.
— Скажи мне. Ты ненавидишь меня? Я причинил тебе боль? — Я шагал, не в силах стоять на месте. — Я сказал тебе, что никогда не причиню тебе вреда, но если я каким-то образом сделал это, мне чертовски жаль. Но ты не можешь продолжать наказывать меня таким образом. Ты не можешь выкинуть меня из своего сердца только потому, что я тебе больше не нравлюсь.
Я боролся с дыханием; остров стал для меня клаустрофобией. Я не признавался в своих страхах даже самому себе. Я притворялся, что с ней все в порядке. Что у нас все хорошо. Но когда дни превратились в недели, а в ее глазах не исчезало холодное отчаяние, как я мог не прийти к выводу, что наши отношения исчерпали себя и она пошла дальше?
 
Конечно, черт возьми, она бы пошла дальше.
А почему бы и нет? Она была великолепна. Умная. Красивая. Смешная. Безумно талантливой.
По сравнению со мной?
Она была чертовой богиней, в то время как я был осужденным преступником, который должен был провести остаток жизни за решеткой (пока его не освободило кровавое чудо).
Я добивался ее, прекрасно зная, что она мне не по зубам. Но теперь, когда она пришла к тому же выводу и бросила меня? Это было выше моих сил, черт возьми.
Бери плот и уходи.
Я не мог оставаться здесь, если я ей больше не нужен.
Я физически не мог спать рядом с ней, никогда не имея возможности прикасаться, целовать или шептать всякие глупости по ночам.
Она была моей.
Она была моим домом.
И по какой-то причине она вышвырнула меня в страшную, ужасную темноту без всяких объяснений.
Эстель медленно встала, ее глаза сузились, чтобы противостоять яркому солнцу позади меня.
— Мы можем не делать этого здесь?
— Нет, мы не можем. Прямо сейчас. — Мои ноздри раздувались. — Просто выплюнь это. Давай, это не трудно. Скажи мне правду.
— Какую правду? — Гнев окрасил ее щеки.
— Правду о том, что я тебе больше не нужен.
У нее хватило наглости закатить глаза.
— Гэл, ты ненормальный. Почему я больше не хочу тебя? Я люблю тебя.
— Забавный способ, черт возьми, показать это.
— Оставь ее в покое, — сказала Пиппа.
Коннор вскинул голову, обратив внимание на вихревую напряженность, циркулирующую по лагерю.
— Эй, что происходит?
Эстель втянула воздух, ее грудь вздымалась под черной футболкой.
Когда она в последний раз надевала бикини? Когда в последний раз она позволяла мне брать ее в постели, гладить ее живот и натягивать ее на свой член?
Недели, вот как давно.
Слишком долго, черт возьми.
— Гэллоуэй, кажется, думает, что я больше не люблю его. — Эстель посмотрела на Коннора. — Кто-нибудь может сказать ему, насколько это смехотворно?
Коннор нахмурился.
— Чувак, перестань быть драмой-ламой.
(Я не должен был говорить ему, как Эстель назвала меня в тот первый день).
— Она в порядке. Конечно, она все еще любит тебя, мужик. — Его глаза сузились на Эстель. Недавно гормоны подняли его тестостерон до такого уровня, который мне не нравился. Он смотрел на мою женщину с вожделением, которого не должно быть. Я не хотел, чтобы мне пришлось надрать ему задницу, но я бы сделал это, если бы он когда-нибудь начал приставать к ней. Она была его материнской фигурой, а не чертовым объектом для дрочки.
Вот дерьмо.
Что, если Эстель сойдется с Коннором? Что, если пройдут годы, Коннор вырастет в симпатичного мужчину, и она бросит меня ради более молодого товара?
— А! — Я схватился за голову, желая разорвать свой мозг и вырвать оттуда такие отвратительные мысли.
Руки Эстель легли на мои запястья, потянув вниз. В ее взгляде плескались озабоченность и ласка.
— Гэл, я не знаю, что привело к этому, но мне жаль, если я вызвала это тем, что была такой тихой. — Встав на цыпочки, она поцеловала меня.
Я не поддался.
Я не поддался поцелую.
Насколько я знал, это был поцелуй расставания.
Моя спина напряглась, а мышцы задрожали от желания ударить что-нибудь или убежать.
Пиппа двинулась вперед, настороженно стоя в нескольких футах от меня.
— Пожалуйста... не ссорьтесь. Я люблю вас обоих. Пожалуйста. — Ее глаза наполнились слезами.
Бедный ребенок был слишком чувствителен к потере тех, кто был ей дорог.
Я тяжело вздохнул.
— Все в порядке, Пиппи. Мы не ссоримся.
Эстель опустила взгляд, борясь с гнетущим грузом, с которым она боролась уже несколько недель. Меня убивало то, что она не позволяла мне бороться за нее. Неужели она не видела, что я уничтожу все, что причинит ей боль... много раз... и прогоню в подземный мир, чтобы убедиться, что оно мертво и больше никогда не сможет причинить ей боль?