Страна Печалия

Уже в ту пору он не только трудно сходился с людьми, но так и не обзавелся настоящими друзьями, с кем можно было бы поговорить по душам, спросить совета, ожидая поддержки и понимания. Потому он невольно тянулся к старшим, но и те не желали признавать его равным себе, и постепенно он обособился, как бы затаился и даже озлобился. Стал искать ответ на мучившие его вопросы в чтении церковных книг, где праведники всегда побеждали. Со временем именно они и стали его друзьями, с которыми он вел незримую беседу, спрашивал совета, рассказывал обо всем, что с ним случалось.
Любимым его библейским героем стал царь Давид, которого он боготворил за ум и настойчивость в исполнении задуманного. Он неоднократно перечитывал описание его подвигов, представлял себя на его месте и даже не заметил, как походка его сделалась более ровной, а поступь стала тверже, речь весомее. Теперь, когда он начинал говорить, то собравшиеся невольно прислушивались к произносимым им выдержкам из Святого Писания, начинали задумываться и верить, что это и есть истина, которая через уста молодого диакона ниспослана им свыше. И мало кто решался усомниться не только в речах, но и поступках Аввакума.
Так было, пока он оставался в родном селе Лопатище. Но когда он был рукоположен в священнический сан и перебрался в злосчастный город Юрьев, то почему-то все переменилось. С первых дней он ощутил холодок со стороны прихожан. Мало кто становился к нему на исповедь, а старались обратиться за отпущением грехов к старому батюшке, под началом которого и служил Аввакум.
Такое положение дел невольно задевало Аввакума, и вместо того, чтоб разобраться в происходящем и найти общий язык с прихожанами, он стал напускать на себя еще большую строгость, отчитывать за малейшие проступки всех, кто признавался ему в своих грехах. А как-то раз даже наложил епитимью на целую семью одного состоятельного человека за то, что вместе с ними в доме проживал чужестранец, приехавший в город по торговым делам. Глава семьи не пожелал смириться с наказанием и пожаловался настоятелю. Епитимью сняли, и как Аввакум ни старался доказать, что действовал во благо, но настоятель лишь сурово отчитал его и пригрозил более строгим взысканием.
Но это не помогло. Молодой священник продолжал обличать и даже преследовать всех тех, кто, по его мнению, недостаточно истово каялся в своих прегрешениях. Мало того, по своему усмотрению Аввакум ходил по домам, где пытался беседовать на богословские темы с теми, кто не посещал службу хотя бы в раз неделю. А таких среди торговых людей, прибывающих беспрестанно в отлучке по разным делам, насчитывалось великое множество.
Не помогали уже и жалобы тех настоятелю, поскольку тот к тому времени тяжело заболел, и сил продолжать борьбу с молодым и энергичным соперником у него с каждым днем становилось все меньше. К тому же Аввакум заручился поддержкой архимандрита из соседнего монастыря, водившего дружбу с московским духовенством. Он тоже был сторонник жестких мер и держал монастырскую братию в строгости, загружая работой и ночным бдением.
Но однажды терпению жителей Юрьева пришел конец, когда Аввакум отказался венчать молодую пару лишь за то, что они состояли меж собой в дальнем духовном родстве. Может быть, другие и поискали бы иной приход с менее строгим священником, но отец невесты не пожелал поступить подобным образом и прямо возле храма, дождавшись, когда Аввакум выйдет вон, ухватил его за бороду и пообещал достойно наказать за несговорчивость.
Думая, что правда на его стороне, Аввакум хотел было за подобное действо принародно отлучить мужика от церкви и уже взялся за наперсный крест и высоко поднял его над головой, но тут кто-то толкнул его сзади и он упал, вскочив, кинулся в драку, сбежались все, кто находился рядом, и били его до тех пор, пока он подавал признаки жизни.
Сердобольные соседи сообщили о том Анастасии Марковне, и она, громко причитая, подобрала мужа, притащила в дом, а потом… Потом он, отлежавшись, ушел в Москву, хорошо понимая, что жить дальше спокойно в этом городе ему просто не дадут.
 
В Москве его приняли, пригрел Иван Вонифатьев и определил на службу в старинный Казанский собор, находящийся при въезде в Московский кремль. Вскоре к нему перебралась и вся семья. На новом месте зажили, казалось бы, вполне благополучно и без помех, если бы не случись патриарху Никону заняться переустройством исконно Русской православной церкви.
Но подумать об этом Аввакум не успел, поскольку в дверь опять постучали, и он мигом юркнул обратно в темноту и стал прислушиваться, о чем жена говорила с вошедшими. Те, судя по всему, решили перехватить Аввакума по дороге и велели Марковне не выходить из дому, чтоб та не смогла предупредить мужа. Она покорно согласилась, дверь вновь скрипнула, и в доме наступила тишина, лишь фитилек лампадки тихо потрескивал, да слышно было, как за окном раздался скрип санных полозьев.
— 
Что делать станешь? — спросила Анастасия Марковна мужа. — Может, пересидишь, и мне спокойнее от того будет?
— 
Нет, как решил, так и сделаю. Пойду, покуда они не вернулись обратно.
— 
Береги себя, — перекрестила та его на прощанье, и на этом они расстались.
* * *
Едва Аввакум вышел за ворота, как увидел, что преследователи его, доехав до конца улицы, развернулись и повернули обратно. Нужно было или возвращаться в дом, или бежать от них в противоположном направлении, что он и сделал. Однако едва он отбежал на незначительное расстояние, как понял, что скрыться ему не удастся и, недолго думая, нырнул в первые попавшиеся ворота, вскочил на крыльцо и забарабанил в закрытую дверь. Хозяева, видно, спали, потому что на стук никто не ответил. Он постучал более настойчиво, и женский голос из-за двери осторожно спросил:
— 
Кого там нелегкая за полночь принесла?
— 
Сосед ваш… протопоп… — так же негромко ответил он ей.
— 
Что случилось, батюшка? Заходите в дом, а я сейчас мужа разбужу, если надо чего. Да вы заходите, темно, правда, порожек тут, осторожней…
Голос показался ему знакомым, и он сообразил, что попал в дом Кузьмы Степанова, добывавшего себе пропитание сапожным делом. Правда, стачать добрые сапоги у него вряд ли бы вышло, но поставить на старую обувку заплатку он мог. А голос принадлежал не иначе, как жене сапожника, который, скорее всего, сладко спал и не ожидал к себе никаких гостей.
Меж тем хозяйка слегка отодвинулась, и Аввакум вошел внутрь, осторожно вытянув руки впереди себя, чтоб не наткнуться на что-то в темноте.
— 
Сюда пройдите, — потянула она его за собой и скрылась в глубине дома. Послышался звук скребущей о дно печи кочерги, которой хозяйка разгребала едва тлеющие угли, в результате чего горница озарилась слабым светом. Затем она зажгла от углей лучину, закрепила ее в поставец и отправилась будить мужа. Тот вскоре вышел, щурясь и позевывая со сна, поспешил под благословение и, не скрывая удивления, спросил:
— 
Ко мне никак, батюшка? — Словно находился не у себя дома, а в гостях, где его и разыскали.
— 
Да вот зашел… — неопределенно ответил Аввакум, не зная, как объяснить причину своего появления. Правду говорить не хотелось, а врать — тем более. Потому он спросил первое, что пришло на ум:
— 
Как жена, дети?
— 
Слава богу, живы, здоровы, — не скрывая удивления, ответил Кузьма. — Может, надо чего срочно подшить? Вы, батюшка, только скажите, все исполню.
— 
Кушать будете? — поинтересовалась его жена. — У меня щи со вчерашнего дня стоят, от ужина остались, хлебушек есть…
— 
Благодарствую, — отвечал Аввакум, — усаживаясь на лавку и давая тем самым понять, что зашел надолго и скоро уходить не собирается.
На какое-то время в горнице воцарилось молчание. Муж и жена в недоумении смотрели на протопопа, не зная, чего бы еще можно ему предложить, а сам хозяин стоял, словно вкопанный, время от времени позевывал, не забывая при этом быстро крестить рот, что он считал необходимым делать в присутствии батюшки. Аввакум же, сознавая неловкость своего положения, напряженно думал, о чем повести разговор, чтоб появление его не сочли чем-то предосудительным или необычным. Не зная, как начать разговор, он спросил: