Письма к тайной возлюбленной
— А как это получилось? Я хочу сказать — она ведь все эти годы жила в этом городе среди людей, которые явно ее любили и уважали. Тогда почему же под конец жизни ты стал к ней ближе всех, хотя знал ее так недолго?
Роб не знал, что ей ответить, потому что и сам этого толком не понимал.
— Мы с Милли просто сразу нашли общий язык. Она… увидела во мне что-то, чего не видит большинство людей, и мы… в эти месяцы многим делились. А когда она заболела, я за ней ухаживал. Я был с ней, когда она умерла.
Он перешел на слишком серьезные темы. Полная тишина солнечного дня, казалось, только усиливала те чувства, которые в нем бушевали. Он не собирался рассказывать ей о смерти Милли — но это получилось само.
Подняв взгляд, он заметил, что она судорожно сглотнула, а ее глаза стали мрачными и подернулись слезами.
— Как это было? — спросила она глухо.
— Тяжело, — единственное, что смог сказать Роб, всей душой сожалея о том, что заговорил об этом.
— Мне… мне стыдно признаться, но я даже не знала, что она болеет… пока она не умерла. Нам только сообщили, что ее не стало.
— Это был рак, — сказал он, — но не надо об этом распространяться. Милли не хотела, чтобы люди об этом знали. Ей не хотелось, чтобы ее жалели.
Линдси могла только потрясенно моргать.
— Господи!
Теперь, когда Милли не стало, и, учитывая, что Эбби ей родня, он решил, что об этом можно рассказать.
— Ей поставили диагноз через несколько недель после того, как мы познакомились. Болезнь уже перешла с ее печени на множество других мест. Она не захотела лечиться: сказала, что хорошо жила и предпочтет и дальше жить так же — сколько получится, — а не делать химиотерапию. Тем более, что шансов было мало. Так что она продолжала жить по-прежнему, пока ей не стало плохо — примерно за месяц до ее смерти.
— А ты был рядом с ней. Ты о ней заботился.
Она говорила еле слышно — и почему-то Роб перенесся обратно к событиям прошедшей зимы. В чем-то они казались очень далекими, а в чем-то — словно случились вчера.
Он кивнул:
— Это самое малое, что я мог сделать.
Он смотрел, как она резко втягивает в себя воздух, а потом протяжно его выдыхает. Ее глаза вдруг стали очень усталыми и печальными.
— Получается, что когда она мне писала, когда предлагала этот подарок… уже знала, что умирает.
Он молча кивнул.
Она вдруг пошатнулась, пробормотала: «Мне надо сесть» — и плюхнулась на одно из перевернутых каноэ, которое только что вымыла, не обращая внимания на то, что оно еще не высохло. Безнадежно вздохнув, она согнулась и прижалась лбом к ладоням.
Всего пару дней назад Роб нисколько ее не пожалел бы, но теперь… теперь ему было не все равно.
— Послушай, — сказал он, — все так, как я говорил. Все сложилось как надо. Когда она умирала, то уже знала, что все попало в правильные руки — в мои руки. Она не испытывала ни сомнений, ни сожалений.
Линдси подняла голову, но ее взгляд оставался безнадежным.
— Но я отказала умирающей в ее последней просьбе. До этой минуты я думала, что она просто строила планы на какой-то неопределенный момент, когда уйдет. Если бы я знала, что она больна…
Роб не удержался и спросил:
— То что? Что бы ты сделала? Ты бы согласилась принять ее подарок?
— Если честно? Не знаю. — Она покачала головой. — Но что-то я точно сделала бы по-другому. По крайней мере, приехала бы сюда погостить. Попрощалась бы. Как-то ей помогла бы.
— Именно этого она и не хотела. Жалости. Ей хотелось, чтобы все шло как обычно, чтобы ее болезнь никому не мешала.
Линдси прикусила губу. Она была такая грустная и красивая, что он чуть было — чуть было! — не наклонился к ней поближе, не взял ее за руку.
Но Роб все же сумел отгородиться от ее эмоций. Он остался на месте, и даже вернулся к работе, потянувшись за губкой, которую бросил в ведро несколько минут назад.
— Она меня возненавидела? — спросила Линдси.
Он позволил себе только мимолетный взгляд в ее сторону.
— Нет. И мы уже об этом говорили. Она сказала, что ты молодая и что у тебя своя, очень занятая жизнь в совершенно другом мире. Милли была огорчена и расстроена — но тебя она не возненавидела.
— Ты веришь в прощение? — спросила Линдси.
— По-моему, люди говорят о прощении гораздо больше, чем на самом деле прощают.
Не поднимая головы, он краем глаза увидел, что она снова возвращается к работе, опускаясь на колени рядом со следующим каноэ и обдавая его корпус мыльной водой.
— Потщательней займись кормой. Там по краям много грязи.
Она подняла голову и недоуменно спросила:
— Кормой?
Он молча указал на конец лодки и снова вернулся к работе.
Минут двадцать спустя Роб уже был близок к тому, чтобы почувствовать умиротворение — впервые с той минуты, как сегодня сюда явилась его «помощница». Сначала было желание, потом — эмоциональный разговор о смерти Милли… Но теперь он смог от всего этого отключиться. Вокруг стояла тишина — только какая-то певчая птаха щебетала где-то в соснах. Солнце снова вышло из-за облаков, а он усердно трудился, ощущая, как его усилия растягивают мышцы спины и рук. Ощущения, которые вызывал физический труд, почему-то всегда помогали ему почувствовать себя живым, полным жизни.
И тут она сказала:
— Ты покажешь мне какие-то ее вещи? Может, альбомы с фотографиями? Книги? Старые пластинки?
Роб только вздохнул — и не стал прятать своего недовольства.
— Понимаю! — откликнулась она. — Ты у нас мистер Оставьте-меня-в-покое, а я — сплошное Пожалуйста-покажите-мне-жизнь-тети-Милли. Но я приехала в такую даль — и мне просто нужно что-то еще. Может, я бы пришла сегодня вечером к тебе, чтобы ты показал мне кое-что из ее вещей. Судя по тому, что мне говорили про Милли, я готова поверить, что у нее чудесные фотоальбомы. Ну как? Сделаешь мне такую уступку?
— По-моему, я сделал тебе уже несколько.
— Эта — последняя, Роб. А потом я оставлю тебя в покое. Даю слово. Договорились?
Роб подвигал нижней челюстью, обдумывая ее слова. Наконец, неохотно выдавил:
— Ладно.
Линдси, которую от него отделяли два каноэ, тут же преисполнилась радости.
— Отлично! — воскликнула она, а потом, наклонив голову к плечу, осведомилась: — А здесь можно добыть пиццу?
— А что?
— Я подумала, что мы могли бы сделать это за пиццей. Я угощаю.
Он не мог поспорить, что это весьма пристойная идея. Любой лишний отвлекающий фактор будет кстати — и пицца в этом качестве вполне годится.
— «Пиццы Боба» за универмагом. Это единственная пиццерия в Лосином Ручье.
«Милая Джина!
Сейчас лето, и я сегодня выводил моего пса в парк. Я стараюсь бывать на улице почти в любой день, но сегодня — другое дело. Ослепительное горячее солнце и ярко-голубое небо сопровождались легким ветерком, и почему-то это заставило меня гадать, что делаешь в эту летнюю субботу ты. Наверное, это может быть что угодно, но мне представилось, что ты поехала на пикник и, может, бросаешь летающую тарелку или запускаешь воздушного змея. Ты с друзьями? Или, может, с парнем? Эта мысль меня беспокоит, но это ничего: я хочу, чтобы тебе жилось хорошо.
Я мало что знаю о том, как жить хорошо: я никогда этого не умел и, наверное, никогда не сумею. Так что в этом нам лучше быть не вместе. Я знаю, что не мог бы дать тебе того, что тебе нужно: я не из тех, кем можно гордиться. Я понимаю, что тебе без меня лучше. По крайней мере, я изо всех сил на это надеюсь. Я не очень-то умею молиться, но об этом я молюсь: чтобы ты была счастлива всегда. Наверное, молитвы — это единственное, что я теперь могу тебе дать.
Со всей моей любовью
Глава 7
Уже час Линдси сидела с Карлой за круглым столиком в «Прибрежном кафе» и пила холодный чай. Потом она собиралась захватить пиццу и отправиться к Робу. Почти весь этот час она с гордостью рассказывала Карле о своем сегодняшнем предприятии по отмыванию каноэ. Это дело оказалось утомительным для человека, не привыкшего к физическому труду, но одновременно бодрило и даже доставляло какое-то глубокое удовлетворение.