Любовь на коротком поводке
Только теперь, когда мне разрешено вставать и передвигаться, я могу полностью осознать, насколько мне лучше, чем другим выздоравливающим, с которыми мне доводится сталкиваться. Люди с ожогами, рассказывающие леденящие кровь истории о неисправной проводке, взорвавшемся сосуде с жиром, несчастьях, связанных со сковородой. Поскольку моей поврежденной ноге потребуются услуги пластического хирурга, я — частый гость в ожоговой палате. В сравнении с этими перебинтованными и измазанными вазелином пациентами моя травма — сущие пустяки.
Об этом мне напоминают все, кому не лень. Например, поздно вечером, когда все ходячие больные собираются в общей комнате, чтобы поиграть в карты или покурить вместе с теми, кто решил играть с огнем до конца.
— Мне бы эту твою ногу, — говорит один из моих любимых обожженных пациентов. Он — молодой электрик, уже в третий раз в больнице для очередной пересадки кожи на пораженное место, которое, как мне представляется, занимает всю верхнюю часть его туловища. К тому же лицо его замотано бинтами так же, как и руки, совсем как у боксера. — Ездишь тут в энтой твоей коляске, как гребаный всадник… Даже опосля, когда они тебя домой пошлют, ты станешь вмазываться в стены, не сможешь помыться или даже в сортир на коляске протиснуться… Ну и что? Тебе неча волноваться, сестренка. Потому что, блин, это всего лишь нога, понятно?
Я думаю, насколько он прав, пока свободно езжу по коридорам больницы в выданной мне коляске. По сути, я как раз об этом думаю, когда практически наезжаю на дружка Марка, стоящего у лифта.
— Дана? Дана! Ради бога!
— Я… привет, Тед! Я совсем забыла, что ты здесь работаешь. — Тед настолько похож на всех тех врачей, с которыми мне приходилось общаться за последнее время, что я не сразу соображаю, что знаю его совсем в другой жизни, в той, где я могла ходить. И еще мне понадобилось время, чтобы выкопать его имя из моей ушибленной демеролом памяти.
— Дана, что случилось? Господи, а мы с Марком беспокоились, куда ты пропала!
Пока я вкратце излагаю ему свои приключения, я успеваю удивиться тому, как странно встретить Теда, причем впервые, в другой роли: не в роли важной половинки моего бывшего мужа. Из его кармана свисает обязательный стетоскоп, а выражение на его лице, когда я рассказываю о своем прогнозе, ничем не отличается от выражения на лицах тех пластических хирургов, которые нависают над моей кроватью и обсуждают мою конечность так, будто она — не часть моего тела.
— Понятно, — говорит он, когда я завершаю рассказ. — Что же, если тебе суждено было упасть с велосипеда, то ты выбрала подходящий район города для этого. Эта больница славится по всей стране своим восстановительным лечением.
Так. Именно это и вертелось у меня в голове, когда я решила, что стоит проверить правильность диагноза врачей больницы относительно моей ноги.
— Ты извини, что я не позвонила тебе и Марку, но… По правде говоря, до самого последнего времени они держат меня в довольно одурманенном состоянии, пичкая болеутоляющими таблетками. Все мое пребывание в больнице кажется мне больше всего похожим на уход от реальности, нежели чем-то другим.
— Я понимаю, — говорит Тед. — К сожалению, реальность все равно наступит, ее ничем не остановить. — Выражение его лица внезапно становится печальным и не таким официальным. — Марк тоже здесь лежит. Вот почему мы пытались с тобой связаться.
— Марк! И где он?
— На седьмом этаже, — коротко отвечает Тед.
Прожив в больнице довольно продолжительное время, я уже в курсе того, что означает пребывание на седьмом этаже.
— Ох, Тед! Что случилось?
Он пожимает плечами.
— Обычное дело. Марк простудился, а сил бороться с болезнью у него не осталось. И затем это перешло…. — Он снова пожимает плечами. — Или он переборет болезнь, или нет.
Что это такое с врачами, тупо думаю я, заставляющее их выдавать плохие новости с подтекстом: «чему быть, того не миновать». Даже если, как в случае с Тедом, речь идет о близком и любимом человеке.
— Марк справится, — уверяю я его. — Когда я его в последний раз видела, он выглядел…
— Дана, — перебивает меня Тед, — когда ты видела Марка в последний раз, он выглядел ужасно, и это было несколько недель тому назад. Теперь он выглядит куда хуже, чем тогда. Я все это уже не раз видел, можешь мне поверить, и иногда они тянут месяцами, даже годами, и кажутся вполне нормальными. Затем — внезапный спад. Есть шансы, что Марк и на этот раз выкарабкается, что он пройдет еще через пару циклов: сначала хорошо, потом снова плохо. Но здесь нет никакой закономерности. В данный момент я могу сказать тебе одно: наш Марк очень плох. И уж поскольку ты все равно здесь, причем рядом с нужными лифтами, не навестить ли тебе его в палате номер 786, чтобы просто сказать: «Привет»?
* * *Коридор седьмого этажа, по которому я качусь в коляске, немного напоминает мне особо унылый участок дороги в Манхэттене, по которому мы когда-то ехали. Я проезжаю мимо расположившихся то здесь, то там больных с прикрепленными к их ходункам капельницами, и меня провожают безнадежными взглядами. Они напоминают мне брошенные вдоль дороги машины, ждущие, когда их отбуксируют и разберут на части.
Вдоль этого коридора — только отдельные палаты, возле каждой из которой стоит большой мусорный бак. Он представляется мне таким же знаком, какие рисовали когда-то на домах больных чумой, что-то вроде черепа и скрещенных костей, которые иногда можно увидеть на хозяйственных товарах.
До меня слишком поздно дошло, что я могла бы остановиться сначала у киоска с подарками и купить цветы. Но, будучи сама пациентом, я не думаю привычными для посетителя категориями. Когда я вкатываюсь в палату Марка, я с облегчением вижу, что там масса цветов. Кроме этого, на подоконнике веселенькие шарики и шеренга плюшевых медведей с наилучшими пожеланиями. Прежнего Марка бы вырвало, вздумай кто-нибудь подарить ему плюшевого мишку. Почему осознание им своей гомосексуальности превратило его в Себастьяна Флайта в глазах его друзей?
Марк лежит в постели такой легкий, как будто он — кучка сухих веток. Его волосы, подросшие со времен той жуткой прически, как в концлагере, которую он в последнее время предпочитал, кажутся редкими и спутанными, как у цыпленка. За те несколько недель после нашей последней встречи он изменился неузнаваемо.
Я останавливаю коляску у кровати и тут замечаю двух молодых людей, сидящих вдвоем в одном виниловом кресле с противоположной стороны кровати. Двое кудрявых юношей, одетых в одинаковые серые рубашки, на которых написано «Бобровое каноэ», и в черных брюках, на которых не написано ни слова.
Ни слова не говорят и молодые люди, сидящие практически на коленях друг у друга, сплетясь руками на манер сиамских близнецов. Они неотрывно смотрят на Марка, как будто ждут от него какого-то важного высказывания, как от оракула. Меня они встретили мимолетной улыбкой, как подругу их общего друга.
— Марк? — Я наклоняюсь к нему и говорю осторожным шепотом.
Он с трудом отрывает голову от подушки, плечи выдаются вперед, как костлявые крылья. Он пытается разглядеть меня, щурится, затем хмурится.
— Кто ты такая? — спрашивает он недовольно. — Ты в инвалидной коляске. Нет, не говори мне… Дебора Керр после того, как она посмотрела на Эмпайр Стейт Билдинг с середины улицы. — И он хрипло смеется своей собственной шутке, молодые люди присоединяются к его смеху.
Господи! Может быть, все дело в лекарствах? Или…
Но теперь он с еще большим трудом грозит мне пальцем и подзывает поближе.
— Ты в порядке? — выдыхает он, когда я наклоняюсь к его лицу. От него слегка пахнет лекарствами.
— Конечно, — отвечаю я, тронутая его заботой. — Это о тебе мы должны…
— Потому что, — хрипит он, — если тебе что-нибудь нужно, дай знать. Понимаешь, мир поделен на сегменты, как апельсин. А поскольку земной шар постоянно вращается на своей оси, то если ты пошлешь заказное письмо, оно попадет к адресату до того, как ты его отправишь.