Иван Змеевич и Краса Ненаглядная (СИ)
— Вся дружина подтвердит, что я! — усмехнулся князь.
— Так это же поклёп! — рыкнул волк из телеги.
— Нет в ваших словах ни капли правды! — выкрикнула Крася
— Кто вас станет слушать, оборотни проклятые? — отчеканил Зотей.
Глава 22
Сидел Ваня в сырой темнице, руками взявшись за кованую решетку и думал: «Вот она какая бывает — царская милость!» и даже не разу в мыслях не назвал государя отцом. Дядька Ерошка принес объедки с царского стола, сопли рукавом вытер.
— Уж прости меня, царевич, что вызволить тебя не могу. Не могу поперек царского приказа пойти.
— Что же царь Выслав с Дмитрием да Зотеем делают?
— Пируют, да решают, как от змеева отродья избавиться, от спутников его — Жар-птицы и волкодлака. Как решат, так и выполнят.
— А что же матушка?
— В горенке слёзки льёт, приставлены к ней мамки да няньки, чтобы жизни себя не лишила, царский род не опозорила.
Взял пленник криво отломленные куски каравая и давай их жевать и водой ключевой запивать. И показалось это кушанье ему горьким, как нищему подачка.
— Знаю я, дядька Ерофей, что ты из темницы меня не выпустишь, а только скажи мне, отчего так отец меня ненавидит? И давно ли задумал извести меня?
— Вот и я не знал за что, пока в баньке тебя не попарил. А как со спины змеиные чешуйки соскреб, так и открылась мне правда.
— Разве моя вина в том, что я Змеевич?
— Вина не вина, а расплата одна.
— Помоги мне, дядька Ерофей. Принеси со двора оглодок яблочка, который я маменьке подарил.
Дядька сделал это с превеликим удовольствием.
До утра пленник глаз сомкнуть не смог, всё думал, как жизнь свою спасти, как Красу Ненаглядную из неволи вызволить, как волка на волю выпустить.
А бражный князь Дмитрий в горницу к ваниной невесте пришёл, да ее там не застал. Оборотилась она Жар-птицею и села на спинку креслица. Стал ее князь молить девицей оборотиться, сулил подарки дорогие, ласки земные. Молчала птица, только капали из глаз ее жемчужные слёзы. А как князь Дмитрий к ней ручищи протянул, обожгла его огнем, и тот вон ретировался.
Зотей, ни капли хмельной браги в рот не взявший, все допытывался у волка, как тот из-под власти Волчьего пастыря вышел и служить царевичу согласился. Только клацал зубами волче, притворяясь глухим и немым.
Наконец все угомонились и спать повалились. Царь Выслав в палатах, князь Дмитрий в конюшне, Зотей в овине. Царица глаз не сомкнула, а дождалась тишины и спустилась в подземелье. Только стражники ее не пустили. Не подчинялись они царице, боялись гнева государя. Нашла Заряна окошко клети, где томился ее младший сын, и приникла к решетке.
— Это Выславу ты чужой, а мне — кровиночка. И я спасу тебя, сыночек мой родимый.
— Одному спастись мне никак нельзя. Со мной невеста — Краса Ненаглядная, дочь Бабы Яги да верный мой помощник Серый Волк.
— Не говори о них, сокол мой ясный. Где это видано, чтобы царский сын с ведьмами и оборотнями якшался. Как все уснут, я ключик от темницы выкраду, через мышку-норушку передам, она тайно двери-то и распахнет.
— Не та ли мышка-норушка, что весь мой путь помогала за корочку хлебца? Да все мои подвиги и поражения видала?
— Она самая.
— Не согласен я на это, матушка. Даже перед мышью малой не хочу прохвостом и предателем быть.
— Значит казнь тебя ждет от рук царя! — упрямо выкрикнула Заряна и тут же покосилась, не слыхал ли кто.
— У камня Алатыря была только одна сторона, где мне убитому быть. Где я только не бывал, а жив остался. Но теперь я в родном дому. Нечего мне страшиться. Царь посердится да и простит, когда я ему правду про свои скитания расскажу.
Покачала головой Заряна, вздохнула и покинула сыночка.
Остался он один со своими думками.
* * *— Тут не зайка белый с зайкой серым лапками боролися, то на поле ратном Правда с Кривдою сходилися. Правда — в белом сарафане да в уборе жемчугами. Кривда в рубище заплатанном, с колтуном в волосах. Билися-сходилися, за космы друг друга драли. И стала Правда грязная да пыльная, жемчуга по травам раскатилися. А Кривда какой была такой и осталася. И теперь у народа две Кривды, а правды ни одной. И жемчуга собирают люди добрые, лишь в тех каменьях только свет правды и остался, да на всех его не хватит.
Слышит Ваня ехидный голос и резкий припев дудок, и снова оказался на ярмарке в толпе зевак. Да что же это такое? Снова скоморохи-прохиндеи? Да и представление в самом разгаре. Только посад незнакомый. И не столица, и не Старая Дубрава. До чего же город красив, слов описать не хватит. Палаты белокаменные, мосты чугунные, мостовые деревянные. Площадь широкая чисто выметена, а на ней помост. То ли для скоморошьих глум, то ли для судилища.
Бабы и мужики, молодые и старые — все сгрудились возле того помоста. А на нем старик с балалайкой. А рядом — детина в маске с прорезями для жалеек, нещадно гудит и дудит, заглушая припевы балалаечника. А еще пляшет баба-плясовица, видны Ивану только босые грязные ноги, заплатанная юбка в пол и распоясанная рубаха. А ни туловища, ни головы крикуньи не видать, потому что к поясу бабы пристегнут шатер, вздымавшийся вверх перевернутым колоколом. Прыгает на палочке кукла в колпачке. Не та, что спалил Ваня в костре давней грабёжной ночью. Новая. На ней кафтан царский, красный вышитый, у ней грубо намалеванный рот и выпученные глаза.
— Кто-то коркой хлеба давится, а кто-то и с холодцом не управится. Кому-то на полатях стелено, а кому-то под кустом спать велено. Почему жизнь наша поганая, голодная да пьяная? Про то скажет Петрушка, да не тихонько на ушко, а гаркнет во весь рот. Слушай, честной народ. Не родись красивым, а родись счастливым. Не всяк сын царский золотой ложкой щи хлебает. А и другое бывает. Не водись, царица, с Огненным Змеем, не пластайся перед Любостаем. Не родится тогда отродье проклятое, не будешь слёзы по живому сыночку лить, — кричит баба-плясовица и ногами кренделя выписывает. Шатер высокий качается, но не валится. Люди на площади смеются, точно знают доподлинно, о ком кричит она голосом Петрушки.
Видит Ваня, как бегут со всех сторон стрельцы и княжья дружина Дмитрия. Как берут они в кольцо толпу посадскую. Начинают сечь и рубить людей топориками. Визг, шум и гам поднимается. Кровью площадь обагряется. Вмиг пропало всё. Налетели вороны, точно Зотеевы прислужники. Стали кровушку с земли пить, косточки клевать. Вскоре стала площадь чиста-чистёхонька. Одного Ваню не заметили, точно его и не было. И вновь стоит посад пустой, только ветер между избами и посадскими теремами летает, отзвуки балалайки и рожка скоморошьего носит.
* * *К обеду, когда протрезвели царь Выслав и его сыновья, решили над Ваней суд учинить. Стражники вывели его на площадь перед царскими палатами. Там уже был установлен трон, на котором сидел похмелившийся царь Выслав в короне, сдвинутой набок, домашней рубахе, расшитой у ворота, подпоясанный бисерным поясом. Справа стоял князь Дмитрий, с квашеной капустой, повисшей на бороде, и Зотей в черном плаще с капюшоном.
— Думал я думу тяжкую, кручинную. Не легко своего сына наказывать, за провинности взыскивать. Всё могу простить, и скоморошьи глумы, и блудодейство и даже зломыслие колдунское. Но посрамление имени царского воровством молодильного яблока — не могу! — возвысил царь голос на последней фразе.
— Повинись, сыночек ненаглядный, — заплакала Заряна, стоявшая на крыльце царских палат.
— Будешь ли слово покаянное держать, — сурово сказал князь Дмитрий, — или в запирательстве усердствовать станешь?
— Отрицаешь ли ты очевидное? — вкрадчиво спросил Зотей.
— Вам правда известна так же, как и мне, — ответил Ваня, — скажу одно только, что не хочу царевичем больше прозываться. От врагов столько не претерпел, сколь от семьи. Родной отец на верную смерть послал, дитятю неразумного, безоружного к Огненному Змею в логово отправил. Дмитрий в плену держать вознамерился, боялся, что дитятя богатырем станет и царский наказ выполнит, и не достанется ему трон еще тридцать лет и три года. А Зотей… Нравилось ему посерединке быть, между злом и добром, и перемены страшили его. А ну как с новым Огненным Змеем договориться ему, колдуну, не удастся? У всех свой интерес был меня загубить. И вышло так, что всей семьи у меня волкодлак, дочь лесной ведьмы и мышка-норушка.