Тайна семи

– Ходят весьма тревожные сплетни о вашем конкуренте, что через дорогу, мистер де Грут, – громким шепотом заметил мистер Пист в одной из таких пещер. – Похоже, что мистер Дитшер, у которого, как мы оба знаем, нет ни совести, ни чести в отличие от всех остальных торговцев с Чэтем-стрит, недавно приобрел картину маслом. Совсем маленькую такую картинку, портрет пастушки кисти Жана-Батиста Жака Огюстена. Можете вообразить, что будет, если он вдруг станет продавать столь известное произведение и подвергнет тем самым опасности бизнес остальных?
– Похоже, этот Дитшер окончательно спятил, – заметил де Грут. – Но я ничего такого не слышал.
– Могу я тогда – ну чисто как покупатель, тем более, что скоро у моей любимой мамочки день рождения, – пролепетал старый хитрец с медной звездой, – взглянуть одним глазком на содержимое вашего сейфа?
– Natuurlijk [13], – и де Грут улыбнулся во весь свой зубастый рот.
– Ik dank u vrendelijk [14], – ответил мой друг.
И мы стали обходить все ломбарды. Де Грут, Дитшер, Смит, Эмерикс, Кикс и Джонсон – ни один из них ничего не слышал о миниатюре. В одной из лавок мы узрели довольно подозрительный серебряный чайный сервиз с монограммами. Но тут же выяснилось, что прежде он принадлежал биржевому маклеру – из тех, кто предпочитает быструю смерть в реке медленному умиранию от голода.
А что касается миниатюры, то ни малейшей подсказки о ее местонахождении мы не получили.
И вот, пройдя всю Чэтем-стрит до конца, мы остановились на краю этой язвы на лице Манхэттена, Сити-Холл-парка. Я был разочарован, Пист впал в глубокую задумчивость. По правую руку от нас, над продуваемом ветрами зимнем пространством, лишенном смеха, листвы и вообще каких-либо достоинств, высились здания Сити-Холл и Архивного бюро. Но солнце стояло высоко в небе. Беспризорники, эмигранты и стопарики начали выползать из-под деревьев, где провели прошлую ночь, подниматься с каменных ступеней, лавок и ковриков сухой травы. К югу находился фонтан, который жарким летом являл собой пересохшую лужу, усыпанную трупами головастиков; теперь он прыскал струями ледяной воды в лица прохожих, доставая до самого Бродвея. Звездочетки, обычно собирающиеся здесь, подумал я, должны подыскать себе другое местечко для охоты – братки были склонны интимничать с другими братками, за обедом или за стаканчиком-другим рома. Поведение нью-йоркских фонтанов таинственно и необъяснимо. И носит садистский оттенок.
– Спасибо за помощь, – я приподнял воротник пальто и поправил шарф. – Похоже, этот поход не дал желаемых результатов.
– Да, ничего! Но нам повезло в другом. Здесь неподалеку, на Уильям-стрит, есть салун, где подают прекрасную солонину с одуванчиками. Поедим и все хорошенько обдумаем.
– Не смею больше отрывать вас от дел, – возразил я.
– У меня ночное дежурство, выхожу в шесть вечера, – бросил он через плечо, и пряди волос взлетали над головой серебристым фейерверком. – Моя смена только что закончилась. В десять. Так что времени у нас полно.
В «Американском салуне Кэлвери» вдоль стен на небольшом возвышении располагались частные кабинки. Вернее, то были альковы, вход в которые завешивали шторы из толстого коричневого бархата. Дешево и не слишком опрятно, зато солонина с тушеными овощами оказалась очень даже вкусной. На столике перед нами стояли две свечи. Мистер Пист отодвинул в сторону пустые тарелки и задернул поплотней покрытую паутиной штору.
– А может, все-таки кто-то из слуг? – хитро сощурившись, спросил он и принялся ковыряться зубочисткой в неровных, точно горный хребет, зубах. Какой артефакт он надеялся там отыскать, не знаю, но от души желал ему успеха.
– Возможно. Но только… вряд ли те, с кем я говорил, стали бы рисковать своим местом. Хотя… нет ничего невозможного. Я, как и любой другой, мог ошибиться.
– Ну, я на своем опыте успел убедиться – вы не любой другой.
 
– Как бы там ни было, но миниатюра исчезла. – Я опустил глаза и принялся чертить огрызком карандаша на обратной стороне меню план комнаты для музицирования. Наверное, просто от отчаяния. Рисование всегда помогало сосредоточиться. – На половине прислуги картины не нашли, стало быть, если это один из них, нас обманули. А эти ваши хозяева ломбардов – люди надежные?
– Да это все равно что шахматная партия, разыгрываемая сразу на шести досках. – Пист засунул по четыре пальца каждой руки в рукава пальто. – Но я знаю почти каждого из этих людей лет по пятнадцать. И говорю на одном языке и с голландцами, и с евреями. У меня, знаете ли, отец был евреем. Боюсь, что картину не стали продавать по обычным каналам.
Я, немного озадаченный, провел кое-какие подсчеты. Они несколько противоречили истории моего друга и пятнадцати годам, о которых он упомянул.
– А сколько вам лет? – несколько необдуманно спросил я.
– Тридцать семь. А почему спрашиваете?
Челюсть у меня отвалилась, а потом столь же быстро захлопнулась; наверное, в этот момент я походил на человека, которого под столом цапнул за ногу краб. Словом, опростоволосился. Нет, конечно, работа в полиции старит человека, так же, как мореходство и труд на лакокрасочной фабрике. В двадцать восемь казалось, что впереди меня ждут только радости. Я начал подыскивать приемлемое объяснение своей промашке, но тут, к счастью, Пист обратил внимание на мой набросок.
– Вот уж поистине, мистер Уайлд, ваши таланты только множатся, – воскликнул он. – Прекрасная работа. Ну, а что сами Миллингтоны?
– Мистер Миллингтон сразу же обратился к шефу. И, похоже, был разочарован, увидев меня. А миссис Миллингтон… нет. Точно нет. Чисто декоративное приложение к дому.
– Стало быть, картину похитил невидимка, – усмехнулся Пист. – Призрак или привидение, ценящее изобразительное искусство.
Я улыбнулся этой его шутке. А потом вдруг вспомнил потемневшие боковины камина. Это мысль. Точнее, начало мысли, еще не успевшей толком оформиться.
– Мистер Уайлд?
Я закрыл глаза, потер пальцами веки. Это, скорее, инстинкт, нежели идея. Но в Нью-Йорке полным-полно невидимых существ. Мы проходим мимо них каждый день. Они молчаливы, как булыжник для мостовых, бесплотны, как запах в воздухе, или тени, отбрасываемые нашими величественными каменными монументами. Незаметны и невидимы. И это незаметное существо наверняка часто посещало ту комнату. Потому как наводить кое-где порядок требовалось по закону.
– Стена вовсе не была грязной! – воскликнул я и стукнул кулаком по столу. – Идиот… Ну, конечно, слуги протирают обои под картинами; если бы не стали, поплатились бы местом. Какой же я идиот!
Мистер Пист вытаращил глаза и походил сейчас на свежую креветку. Возможно, опасался, что я вот-вот взорвусь.
– Так стена, о которой идет речь, была чистой?.. – пробормотал он.
– Да, причем в середине месяца.
– Вы в порядке, мистер Уайлд?
– Грейс. Грейс одна из двух горничных со второго этажа. Ну, конечно же! Это все меняет. И если я прав – а я прав, – тогда…
– Вы вроде бы только что говорили, что никто из слуг не замешан.
– Не был замешан. – Я бросил на стол шиллинг, Пист сделал то же самое. – У меня появилась одна совершенно сумасшедшая версия. Скорее всего, я ошибаюсь, а вам сегодня днем не удастся вздремнуть. Но очень хотелось бы, чтобы вы пошли со мной.
И я двинулся в путь, от души надеясь, что он предпочтет поспать где-нибудь в тихом уютном местечке перед очередной сменой.
Напрасные надежды. Этот человек был столь же безумен, как амбарная сова в полнолуние. И мне следовало бы поблагодарить его за эту одержимость.
– Я, знаете ли, всегда был поклонником сумасшедших версий. Ведите, мистер Уайлд, – сказал Пист, и сапоги его с душераздирающим скрипом зашагали по дощатому полу. – Пусть мертвые спят, им просто нечем больше заняться. А преступления будут раскрывать доблестные полицейские из Шестого отделения!