Хрустальная волчица (СИ)

— Ты знаешь, — начал с места в карьер дядя, — что Роберт отказал ей от дома? — можно было не уточнять кому именно, потому как с того самого момента, как погиб отец, мать стала головной болью не только нашей, но и дядиной.
— Я удивлена его терпению, дядя Густаф. Но это было неизбежно, а то, как она поступила с Лейни задело и обидело его.
— Я говорил ей то же самое, — задумчиво оглаживаю длинную бороду, молвил старший родственник, — и по поводу Штейна её не поддержу, но матушка твоя замахнулась на обещанную маркизом благодарность, и не отцепится от тебя, как клещ от шелудивого пса.
— Боюсь матушку ждет немало разочарований, дядя, — скромно проговорила я, вытягивая руку без тонкой замшевой перчатки. Зажившая руна пусть была бледной, но всё же четко отпечаталась на тыльной стороне ладони, и, хотя дяде я доверяла, руническую вязь помолвки, демонстрировать ему не стала.
— О как, — засмеялся дядя Густаф. — Рад за тебя, и горжусь. Не поверишь, но у меня как гора с плеч. Спорить с твоей матерью у меня уже нет здоровья, и, по сути, Штейн не так и плох
— Только жены у него долго не живут, мрут как фруктовые мушки, — поморщилась я. — Пользоваться вашим радушием я не намерена, хочу покончить с матримониальными планами матери, а после, уверена, она не захочет оставаться со мной под одной крышей. Да и Лейни меня заждалась.
— И всё же ты знай, — сжал мою кисть сухой ладонью дядя, — это и твой дом, и здесь, тебе всегда будут рады, вопреки тому, как твоя мать воспримет то, что должно было бы стать поводом для гордости, будь она сдержаннее в своих тратах.
— Спасибо, ваши слова много для меня значат.
— Ты знаешь про брата?
— Да, это немыслимо, дядя. И я такого вероломства не прощу, довольно. — Если бы в лицее не проводили медицинские тесты, брат не получил бы срочного лечения, мать настоями замедляла становление второй ипостаси, а это чревато как потерей зверя, так и трудностями оборота. Я поцеловала морщинистую щеку и прикрыв за собой дверь, отправилась в матушкины покои.
Тихий, но властный голос, распекающий очередную служанку, был слышен в просторном холле, кошмарить прислугу мать умела и любила, поэтому череда сменяющихся горничных, кухарок и конюхов, перестала удивлять меня еще в детстве. У нас задержался лишь дворецкий, которого искренне любил и уважал отец, а мать, как бы не старалась, не могла вывести из себя.
Выбежавшая в растрепанном кружевном переднике девушка была в слезах, а едва за ней захлопнулась дверь, в полированное дерево ударилось что-то хрупкое, разлетевшееся десятками осколков. Чашка и блюдце — поняла я, когда осторожно вошла, минуя кусочки сервского фарфора и грязную лужицу ромашкового отвара.
Волосы лежат волосок к волоску, домашнее платье в идеальном порядке, цветом идеально сочетается с легким, не перегруженным деталями, опаловым гарнитуром, высокий лоб и щеки слегка припудрены, губы тронуты перламутровым блеском — казалось, разбуди мать среди ночи, и она будет такой же идеальной, хрустяще-накрохмаленной, как сейчас. Жаль, что за внешне благополучным фасадом скрывалась глубоко порочная, эгоистичная натура.
— А, это ты — по-своему обрадовалась мне матушка и тут же взяла быка за рога. — О помолвке объявим на балу, сейчас отправлю птичку маркизу.
— На твоем месте, я бы не торопилась, мама, — постаралась деликатной улыбкой смягчить отказ. — За маркиза я не выйду.
— Можно подумать, у тебя есть выбор, дорогая, — хрипло засмеялась она, наполняя очередную чашку из крошечного заварника. А затем, решив, что меня то можно не стесняться, пошарила меж разномастных подушек, разбросанных по софе, вытащила фляжку полированного серебра и добавила крепкого алкоголя, резко пахнувшего ароматной горчинкой, в успокаивающий отвар. — Тебе пора смирится со своими обязательствами и не расстраивать маму.
— Я. За. Него. Не. Выйду. — Отчеканила я и протянула матери кисть. — А если у тебя есть сомнения в подлинности Знака, вот тебе копия официальных бумаг об активации данама.
Тонкие пальцы железной хваткой впились в ладонь, до боли сжимая, оставляя синяки. Да и бумаги она комкала, изучая с тем же остервенением, что и розоватый шрам, пульсирующий силой и чуждой магией:
— Ты не можешь так со мной поступить. После всего того, что я для тебя сделала, — изобразила подступающий обморок мать. — Я встала, намереваясь прекратить этот фарс своим уходом, и матушка тут же «пришла в себя», цепко следя за моими действиями. — Ты не посмеешь- Я уже давно ничего тебе не должна. Потакая своим пагубным привычкам, ты растратила наследство и Лейни, и моё, лишив тем самым нас выбора, практически довела до банкротства поместье, стабильно приносящее доход, а значит Калебу придется жениться на деньгах, а не по воле сердца. Вместо того, чтобы поддержать дочь в сложный для неё период, ты устроила суаре с игрой в баккару и акулину**, ты поила сына солдатской травкой***, слава Великим, без серьезных последствий, и ты наверняка уже растратила аванс от маркиза.
— Я прокляну тебя — перебила меня родительница.
— Одним проклятьем больше, одним меньше, — пожала я плечами, — как случилось так, мама, что твоя зависимость стала важнее, чем родная кровь и плоть?
И вышла, осторожно прикрыв за собой дверь, в которую тут же полетела очередная чашка с отваром.
В голове было пусто, сердце в груди бухало словно ритуальные дхолы отбивали странный, торопливый ритм, глаза щипало от подступающих слез, но заплакать я так и не смогла. И всё же мне было горько: осознанно, я вычеркнула свою мать из жизни, хотя фактически, она уже давно ею быть перестала.
*Дабойа — магически выведенная змея. Крайне ядовита. Противоядие помогает в первые несколько таймов, затем — летальный исход.
**Карточные игры.
***Тысячелистник — регенерирующее, здесь усиленный магией настой, замедляющий естественное взросление организма оборотня.
Глава 22.
Все испытывают страх в тот миг, когда могут изменить свою судьбу.
Покидая особняк клана, я решила отправиться к сестре, а не вторгаться в дом Бьерна, словно воришка-домушник.
Вновь.
По традиции в ночь пред Райту Вайрис* заявленные наследники должны провести во дворцовом хофе, под присмотром старшего жреца. И пусть в тех письмах, что каждое утро я получала от жениха, Генрих силился развеять мои тревоги — неумолимое приближение ритуала, где-то в центре солнечного сплетения, глубоко внутри, рождало страх.
Иррациональный, неподдающийся контролю, глубинный ужас, граничащий с паникой, накрывал меня каждый раз, когда я думала о Выборе Сил. Руки мои холодели, а дыхание перехватывало, и пусть всего на мгновение, но этого было довольно, чтобы растревоженное предчувствием подсознание рисовало во сне картины ужасных последствий и безрадостного будущего.
После таких видений, я долго не могла прийти в себя, и даже изнурительные тренировки, коими расщедрился неунывающий Фальк стараясь отвлечь меня, особо не помогали.
Сам ритуал всегда проходил одинаково: претенденты избранные предыдущим Кёнигом вступали на центральное плато древнего места силы. Одно из трех действующих в Стоунхельме оно было капищем древних правителей, и именно духи Исконных выбирали будущего Властителя, возлагая венец на чело достойнейшего, коронуя свой выбор. Нам, свидетелям ритуала, оставалось лишь приклонить колени пред новым Правителем и признать выбор Древних.
Да свершится Выбор.
Оставшийся ун прошёл в кругу семьи и приятных хлопотах, которые пусть самую малость, но смогли отвлечь от переживаний: в отличие от меня, сестрица озаботилась нарядами, когда же мою голову, занятую беспокойством и сомнениями, мысли о приличествующих случаю туалетах — минули. Самая модная, что по сути является синонимом слову дорогая, модистка этого сезона помогала нам с платьями, ведь ритуал и коронация завершались балом, а значит, как сказала, в предвкушении потирающая ладошки, Лейни — мы должны блистать.