Железные Лавры (СИ)

- И это награда! – взлетела надо мной голова барда на полный его рост, и взметнулись его тонкие власы. – Меня к тебе еле пустили. Хвала богам, позволил сей… как его?... большой здесь начальник… он, кажется, в той же чести, что твой покойный отец.
Словно сама собой тонко и надсадно, как жилка души, пропела самая короткая струна арфы – с ней, как и со своей душой, бард живым расстаться не мог.
Меня так и подбросило с просторного, по-патрициански накрытого ложа. Шнырять по Городу даже в разных обличьях, узнавать всякие необычайные тайны, узнать, наконец, о кончине родного брата, а в малом итоге так и не задать никому вопроса, ответ на который мог быть ключом к подземелью всех прозрений.
- Силенциарий?! – вопросил я барда уже в сидячем положении.
- Вроде не ошибся, - ответил бард, отступив на шаг и, кажется, радуясь, что одним словом восставил со одра полу-мертвеца.
- Кто он? – не терпелось мне узнать.
Даже не разумел: барда ли спрашивать о том, чужака в чужом дворце!
- Даже если бы знал имя сего человека, то не знал бы, кто он, и о том ли ты спрашиваешь в сей миг, жрец, - по-своему очень мудро ответил бард и добавил, неторопливо спустившись взором с моего лица до ног: - да и на жреца ты тут вовсе не похож, знатный какой-то весь стал, догадаться бы о том заранее. Теперь и о том, кто есть ты, никому не смог бы ответить умно.
Большое верблюжье одеяло, когда сел на ложе, съехало вниз и теплыми складками сложилось вокруг моих босых ступней. Прозрел, что, когда встану, поднимусь в рост и совершу первый шаг, начнется моего путешествия новая глава...
[1] Логофет геникона – высший дворцовый чиновник, ведавший казной, куда стекались поступления от налогов и где хранились податные списки.
[2] «Порфир» - Порфировый триклиний, зал дворцовых торжеств.
[3] Одоакр, свергнувший в 476 году последнего императора Западной Римской империи, Ромула Августула, сам отказался от императорской короны и отослал ее византийскому императору Зенону.
 Глава 6 
 ГЛАВА ШЕСТАЯ.
 На ее протяжении шустрый поросёнок с подпаленным хвостом разрушает великую и несбыточную державу
Бард Турвар Си Неус почтительно отступил еще на шаг и сказал:
- Не изумлюсь, если ты, жрец, и окажешься настоящим императором.
- Изыди, сатана! – отмахнулся от него изо всех сил, да разве так прогонишь того одержимого, который не знает слова, коим его назвали?
В следующий миг весь видимый простор расширился кругом до выложенных не мрамором, а матовым песчаником стен, что были не скупо освещены бронзовыми лампами-ласточками.
- Где это мы? – невольно изумился, а вопроса глупее было не выдумать.
Лесной бард Турвар Си Неус был одарен завидным благородством.
- Если ты сам этого теперь не знаешь, Йохан, - мудрой, черной улыбкой того благородства одарил он и меня, - то о чем же ты молился там, где мы были раньше и где знали, куда мы попали не по своей воле?
То была, несомненно, одна из комнат дворцового лазарета, предназначенного для императорских чиновников и слуг высших сословий на случай, если они вдруг свалятся с ног на службе.
Оставалось задать последний вопрос, дабы стяжать в горсти все звенья необходимого в тот час знания:
- Где ярл?
- Где-то здесь же, в этой необъятной горе, - раскинул руки бард, - где нор и ходов поболе, нежели во всей муравьиной империи. Он уже успел учинить подвиг на новую вису. Слышал?
- Нет. Вису – тем более, - ответил ему. – То меня по норам таскали, то переодевали.
Бард поведал о подвиге так кратко и без витийств, будто никогда вис не сочинял. Верно, от того, что был с макушки до пяток трезв и чего-то тихо опасался.
- С франками на пристани повздорил. Они – на него. Он рукой повел, другой повел, всех в море с пристани посеял, а потом качнул корабль и волну на них пустил для пущего урока, чтоб знали, с кем связались. А потом каждому руку подал и достал из воды. Правда, у двоих пришлось из глоток воду давить… Теперь он у них в опасных богах ходит.
 
В те мгновения еще не мог уразуметь, почему меня вдруг так порадовала эта гераклова забава ярла. Бард приметил мою неведомую радость.
- Ты, Йохан, уже знаешь, к чему оно приведёт? – вопросил он и тут же поспешил показать, что его прозорливость уже обгоняет мою: - Да только я думаю, что – ни к чему доброму.
- Здесь от нас того очень хотят, - сказал ему и совершил круговое движение пальцем, показывая, что стены имеют уши.
А затем указал на дверь. Бард уразумел верно. Он выглянул наружу и позвал ожидавших слуг. Первым, однако, вошел лекарь, старый армянин Аршат, которого знал с детства. Увы, для дела приходилось корчить из себя господина. Справил нужду в бронзовую лоханку, Аршат заглянул в нее – так заглядывают на рынке в свой, еще не начавший пустеть кошель. Обмакнул палец, лизнул без сожаления.
- Чистая, будто свежая весенняя утренняя травка. Ни кровинки, ни пылинки, - проворковал он. – Просто утомился с долгой дороги, господин Иоанн, сын Феоров. Мы с твоим покойным отцом в добром знакомстве были. И с покойным твоим братом. Прими мои соболезнования.
Соболезнования старого лекаря отслаивались от моей мочи, словно входили во врачебный вердикт важным пунктом: верно, Аршат опасался перемен во мне, он меня не видел много лет.
- Кто теперь здесь силенциарий? – вопросил его и добавил неслучайно: - Вместо покойного брата моего.
Аршат ответил, не глядя на меня, ответил, как на вопрос об имени случайного прохожего, не имеющего значения ни в чьих судьбах:
- Харитон, бывший советник логофета Никифора. Ты, верно, его помнишь, господин Иоанн.
Господином меня еще не называли – хорошо что первым был лекарь, коему вовсе незачем было заискивать перед сыном покойного Филиппа Феора! Того Харитона помнил смутно, но памятовал, что был таким же сумрачным и тяжелоголовым, как и покойный мой брат. Разве такому быть силенциарием?
Аршат как будто приметил мое недоумение и рёк едва слышно:
- Временный. Временный, господин Иоанн Феор.
Мне эти слова ничуть не прояснили извечный дворцовый сумрак. Допытываться не стал – прозревал, что это ни к чему, что придется недоумевать еще больше, пока само все не прояснится. Поблагодарил Аршата от сердца – а едва приподнялся, как в комнату мушиной стаей налетели слуги одевать меня. Бард с любопытством наблюдал, как клубится обхождение с господином, который еще недавно прикидывался тихой, одинокой галкой. Он клонил голову то к одному плечу, то к другому.
Пользуясь сей интермедией, размышлял, что скажу барду там, где буду уверен в отсутствии невидимых ушей. Собрался уведомить его напрямую, что мечтать ему о должности императорского певца рано и лишь ради души услаждения можно – о виноградниках и фазанах, кои я ему так же не вещественнее утреннего тумана посулил в нелегкий час.
История должна повториться: теперь нас станут использовать в заговоре против грозной василиссы Ирины. Кто станет, здесь выяснить сложнее, чем в утлом замке графа Ротари. Но выяснить необходимо для общего земного спасения, а когда то выясним, тогда и действовать. Как? Как Бог на душу положит. Иначе вовсе ничего не получится.
И правда, крепла мысль, что, если мы слишком уж дотошно все продумаем, то уж точно ничего не получится. Вернее, получится совсем плохо для каждого и – вот она, гордыня! – плохо для нашего престола от порфировой плиты под ним до самой короны на главе нашей василиссы, а для моей опешившей совести – и подавно.
И вот, что мне за дверями, уже в отдалении от них, ответит бард Турвар Си Неус:
- Верно. Мы в водовороте. Воронка все ближе, вращение все быстрее. События грозят повториться, и то – подтверждение. В водовороте тоже чрез каждый оборот примечаешь одно и то же дерево на берегу. Да только до него не дотянуться. На сей раз удрать бы, а не замышлять подвиги. Отныне вижу в себе дурака не лучше ярла. Так у него хоть силы есть на десять преданий.