Можайский — 1: начало (СИ)
— Господа, мы находимся в процессе реорганизации. Из положенного по расписанию штата нет и половины. Не могли бы вы подождать со своим запросом? Скажем, недели две? А лучше — три?
— Помилуйте, господин Привродский! Какие две или три недели? Вы в своем уме? — Поручик развернул на столе сушкинские списки и газетные вырезки. — Это нужно сделать немедленно!
— А кто, позвольте спросить, — Ефим Карпович ощетинился, но совершенно беззлобно и даже с какой-то обреченной отстраненностью, — будет это делать, как вы настаиваете, немедленно?
— Но есть же люди…
— Да вы, молодой человек, похоже, меня совсем не слушаете!
Заведующий кивнул в сторону двери, за которой находилось обширное приемное помещение. Оттуда доносился гул голосов: нестройный, с иногда вплетавшимися в него членораздельными и внятными словами и даже целыми фразами, но вообще представлявшийся просто назойливым шумом. Как шум воды, льющейся с крыши: иногда в нем можно разобрать звучание отдельных капель, но их неожиданный звон только подчеркивает общую монотонность звука.
— Вы ведь там проходили?
— Конечно.
— И сколько же там народу?
— Ну… — поручик попытался прикинуть в уме, но даже навскидку не смог назвать примерное число скопившихся в приемном отделении посетителей: их было слишком много.
Ефим Карпович, с по-прежнему унылым и обреченно-отстраненным выражением лица, только головой покачал и обратился к Сушкину:
— Возможно, вы?..
Репортер на мгновение задумался: его наметанный взгляд, как это вообще бывает свойственно хорошим репортерам, собирающим свои материалы в местах различных происшествий, а не в кабинетной тиши, подметил многое и сунул это многое на одну из полочек в голове — авось, пригодится. Но цифра, которую мозг по запросу услужливо с полочки извлек, казалась такой невероятной, что репортеру было неловко ее произнести: а вдруг ошибка? Поэтому он, растягивая от нерешительности слова, промямлил:
— Даже не знаю…
Отразившаяся на лице Сушкина борьба между здравым смыслом и фактами не ускользнула от внимания Ефима Карповича. Заведующий опять покачал головой и добил репортера замечанием:
— Это в приемном. А на улице?
Сушкин, перед мысленным взором которого тут же отчетливо встала та толпа разношерстного люда, через которую ему с поручиком пришлось пройти, чтобы попасть в Стол, растерялся окончательно.
— Вот видите. Мы совершенно не справляемся. Большинство из этих людей не успеет даже запрос подать до закрытия!
— Закрытия? — это уже опять встрепенулся поручик. — Но сейчас еще и десяти утра нет!
— Вот именно, милостивый государь, вот именно!
Старомодное «милостивый государь» прозвучало, как хлопок холостого снаряда: без жертв и без намерения жертвы учредить, но очень неприятно. Поручик покраснел и уже сердито посмотрел на заведующего:
— Мы не можем ждать ни три недели, ни две, ни даже один день! Сведения нам нужны немедленно. Окажите любезность, господин Привродский: распорядитесь заняться нами прямо сейчас. Даже если из-за этого все, находящиеся там, — поручик, на манер пистолета, выставил в сторону приемного отделения указательный палец, — не смогут подать запросы до второго пришествия Христа!
Ефим Карпович ответил по-прежнему грустно, беззлобно, но твердо:
— Я не позволю вам отвлекать от работы моих людей. И уж тем более не позволю вам вмешиваться в заведенный порядок подачи запросов. И уж совсем безо всяких сомнений, я не позволю вашим делам нарушить очередность. Вы, молодой человек, не будете на моих глазах скакать по головам или хотя бы через оные. Вам это понятно?
Поручик из красного стал пятнистым: кровь отлила от его щек, но уши побагровели, как побагровела и шея. Румянец переметнулся на скулы.
Николай Вячеславович встал со стула, чуть ранее любезно предложенного ему заведующим, и, не замечая, что выглядит довольно нелепо в расстегнутой форменной шинели и взъерошенном неуставном кашне, воскликнул:
— Да что вы себе позволяете? Вы… вы… злоумышленник, честное слово! Пособник! Не будь вы государственным служащим, я… — поручик запнулся: даже в запале он вдруг сообразил, что его поведение смешно, а невысказанные им угрозы — невысказанные к счастью — были бы еще смешнее: по очевидной своей нереализуемости и просто абсурдности.
Ефим Карпович смотрел на него с грустным спокойствием и без осуждения. Едва поручик запнулся, он жестом предложил ему снова присесть и со вздохом сказал:
— Буйство и разум — две вещи несовместные [44]. Я рад, что разум ваш, молодой человек, похоже, возобладал над запалом. И тем не менее, я вынужден повторить: мы работаем в обстоятельствах чрезвычайных и не можем отвлекаться на частные изыскания, не подкрепленные к тому же никакой формальной просьбой. Вот что это, например?
Ефим Карпович вернул поручику записку Можайского, адресованную в Архив.
— Зачем вы дали мне то, что до меня не имеет никакого отношения? Разве я — Семен Петрович [45]? И разве я начальствую над общим полицейским архивом?
— Но Юрий Михайлович не мог предположить…
— Что вы нарушите его распоряжение и явитесь не в Архив, а в Адресный стол? Да, — на лице управляющего, в первый раз за всю беседу, промелькнуло что-то вроде намека на улыбку, — дилемма.
— Подождите! — Сушкин, незаметно для Ефима Карповича, пнул поручика по ноге и одновременно с этим очень серьезно посмотрел на самого управляющего. — Так мы ни к чему не придем. А между тем, дело и впрямь не терпит отлагательств и проволочек. Скажите, Ефим Карпович, обязательно ли, чтобы запросом занимались ваши люди?
— Гм… — Управляющий — человек вообще-то совсем не вредный, если вдруг у читателя сложилось о нем такое впечатление — призадумался.
— Я вот что предлагаю…
— Я понял. — Судя по изменившемуся с грустного на более оптимистичное выражению лица, управляющий принял решение. — Но знаете ли вы, как осуществляется поиск?
— Полагаю…
— Я знаю. — Поручик тоже повеселел. — Прибылые, убылые, разные цвета, алфавитные дуги. Это — если вкратце.
— Очень вкратце. — Управляющий встал из-за стола. — Ну что же: пойдемте!
Следуя за Ефимом Карповичем, поручик и репортер прошли в обширную, заставленную столами, комнату. В сущности, это была и не комната даже, а целая их анфилада, объединенная в единое пространство отсутствием продольных стен — у самих комнат; и дверей — у подобия коридора, тянувшегося навылет через все помещение. У каждого окна «коридора» стояло по рабочему столу — за ними можно было работать с документами. Непосредственно в «комнатах» находились столы с теми самыми, «алфавитными», дугами — впечатляющими для непривычного взгляда «сооружениями» с разновысокими, плотными, кренившимися в разные стороны, но, разумеется, никуда не падавшими стопками бумажных листов. Над каждым «проемом» «коридора», делившего помещение на «комнаты», была закреплена табличка с указанием литер.
По всему помещению туда-сюда сновали люди. За рабочими столами сидели писцы. На первый взгляд могло показаться, что и тех, и других очень много, но их суетливость, торопыжничество, если можно так, не очень, впрочем, подходяще в данном случае выразиться, с головой выдавали их недостаточное количество. И в самом деле: наспех заполняемые бланки, стремительность движений, не только не уменьшающаяся, но и с каждой минутой растущая стопка бумаг подле каждого из писцов, там и сям возникающие перебранки, напряженные спины, утомленные лица, хотя рабочий день всего-то и начался, что три четверти часа назад, свидетельствовали о безуспешной и с каждой минутой все более проигрываемой гонке со временем. Но лучше всего, пожалуй, отчаянную нехватку персонала подчеркивали пустые стулья: то за одним из рабочих столов, то за другим обнаруживались свободные места, которых в нормальных условиях быть не должно.
Ефим Карпович, проходя по «коридору» и видя незанятые стулья, каждый раз болезненно морщился. Поручик и репортер, слегка ошарашенные подлинным объемом того, что и являлось в действительности Адресным столом (в противовес привычке называть таковым разве что только приемное помещение, где принимались запросы и выдавались подготовленные на них ответы), крутили головами и не верили своим глазам. На их лицах появилось выражение не только изумленного удивления, но и сомнения в том, что им по силам будет справиться с самоуверенно возложенной на себя задачей.