Можайский — 1: начало (СИ)

— Кто заступит на дневное дежурство?
Околоточный назвал фамилию городового.
— А в будущую ночь?
Околоточный назвал фамилию и этого городового.
Можайский на секунду задумался, а потом решительно заявил:
— Нет. Поменяй их местами. Кузьмин сообразительнее и просто сильнее физически. И вот еще что: вели ему быть начеку и ожидать любого происшествия, но вида не подавать. Это понятно?
— Никак нет, ваше сиятельство, но я распоряжусь.
Можайский, в ответ на искренность околоточного, невольно улыбнулся: по-настоящему, губами.
— Пусть поглядывает внимательно. Если заметит амбала, — Юрий Михайлович опять невольно улыбнулся, обратив внимание на то, с каким болезненным недоумением околоточный снова отреагировал на загадочную настойчивость с этим определением, — в одиночку пусть ничего не предпринимает: амбал этот чрезвычайно силен и очень опасен. Если окажется так, что он все же появится, пусть подаст знак на другие углы. А ты расставь на них тоже людей посильнее и строго-настрого накажи им быть начеку. Всякую мелочевку пусть оставят побоку. Более того: если что-то будет происходить на их участках — свистеть, но не отвлекаться! Всё внимание — на угол Кузьмина. Понятно?
И снова околоточный ответил «Никак нет, ваше сиятельство, но я распоряжусь»,
— Очень хорошо. А на день собери всех дворников по линии от Большого до Среднего — старших, младших, помощников. Пусть рассредоточатся, но не кучками, а естественно. Цель — наблюдение за домом Ямщиковой и недопущение в него посторонних. Любого неизвестного и любого из тех, кому в доме делать совершенно нечего, пусть немедленно сволакивают сюда, в участок.
— Да ведь эдак, ваше сиятельство, мы половину Васьки [112] здесь соберем! Там же столько народу шатается: разносчики всякие мелочные, мальчишки, побирушки под видом торговцев… Дом-то — лакомый кусок: состоятельных квартир в нем немало!
Можайский согласно кивнул, но распоряжение повторил:
— Ничего. Здесь с каждым в отдельности и разберемся: кто, что и зачем. Не пропускать никого!
Во взгляде околоточного появилось сомнение:
— Но ваше сиятельство! Нас исками и взысканиями задавят! Не имеем мы права никого хватать и волочь без должных на то оснований! Только если…
Можайский околоточного перебил:
— Я знаю, знаю!
— Прошу прощения, ваше сиятельство, я хотел сказать…
— Отставить.
Можайский жестом велел околоточному оставаться на месте и ждать, а сам вышел из приемного отделения и направился в свой кабинет. Через пару минут он вернулся с заверенным подписью Чулицкого предписанием:
В рамках следствия, снаряженного по отделению Сыскной Полиции Санкт-Петербургского Градоначальства сего числа марта месяца 1902 года, приказываю: чинам участка Васильевской полицейской части всячески содействовать следственным мероприятиям, а именно — взять под усиленный контроль посетителей дома Ямщиковой на углу Среднего проспекта Васильевского острова и линии и, сколь бы многочисленными они ни были, задерживать и доставлять в участок для установления личностей и мотивов. По каждому случаю задержания составлять рапорт на мое имя с указанием звания задержанного и его разъяснений.
Начальник СПб Градоначальства Сыскной Полиции Чулицкiй
— Действуй!
Околоточный повеселел, а в осанке его появилось что-то по-разбойничьи молодецкое. Не то чтобы он не доверял Можайскому и опасался положиться на его защиту в действиях не совсем законных или даже совсем незаконных. Напротив: за несколько лет службы под началом «нашего князя» он привык подчиняться почти безоговорочно и выполнять самые неожиданные, порою — очень странные, распоряжения. Но облава настолько масштабная, организовать какую ему поручалось теперь, не просто поражала воображение и не просто была странным сумасбродством, внезапно выросшим из пустякового, как полагал околоточный, ночного происшествия. Эта облава должна была наделать шуму, поднять, вполне возможно, грандиозный скандал, то есть — никак не могла быть снисходительно спущенной на тормозах благоволившим к Можайскому полицмейстером и градоначальником — бароном Нолькеном [113] и Николаем Васильевичем Клейгельсом. Опасения околоточного и непосредственно за своего необычного и уважаемого начальника, и, разумеется, за самого себя, как за главного и отнюдь не слепого исполнителя начальственной воли, были вполне оправданны. Именно поэтому, увидев заверенное Чулицким предписание, придававшее хотя бы некую видимость законности затеянной операции, он и повеселел: теперь, что бы и кто бы ни обрушились на него и Можайского, от них можно было прикрыться.
 
Околоточный вышел, отправившись налаживать вокруг дома Ямщиковой «поимочную сеть», а Можайский подошел к установленному у конторки телефонному аппарату и попросил соединить его с Сушкиным. Дежурный офицер, вызывая телефонистку, метнул на Юрия Михайловича удивленный взгляд: зачем «нашему князю» в такой до неприличия ранний час понадобился известный всему Петербургу репортер, да еще и в момент, когда в кабинете Юрия Михайловича уже засиделись и заждались начальник Сыскной полиции, его помощник, старший помощник самого князя, поручик, которому — отметим, не забегая слишком вперед — вскоре предстояло стать помощником младшим, и доктор?
Довольно долгое время никто не отвечал, что, впрочем, удивительным не было. Наконец, в трубке послышался недовольный и явно спросонья мужской голос. Офицер передал трубку Можайскому.
— Никита?
— Черт вас побери! Кто это?
— Можайский.
Тональность голоса изменилась, словно сон с его обладателя, как и раздражение, слетел в мгновение ока. И в этом тоже ничего удивительного не было: Сушкин прекрасно знал, что из пустой прихоти Можайский не стал бы его тревожить в такой час.
— Что случилось?
— У тебя все в порядке?
— Как будто. А что должно было произойти?
— Человечек тут некий этой ночью пытался проникнуть в дом. Спугнул его молодой балбес — дворника вашего помощник. Но мало ли? Вдруг он не один был?
Сушкин явно насторожился:
— Ко мне ломился?
— Неизвестно. Но очень уж подозрительно. И вообще: события стали развиваться как-то уж слишком быстро. Ты уже, разумеется, в курсе дела с «Неопалимой Пальмирой» и бароном Кальбергом?
Сушкин — могло показаться именно так, хотя, возможно, это было всего лишь следствием телефонного искажения — хихикнул:
— Разумеется. Спасибо, кстати, за разрешение посидеть с Вадимом Арнольдовичем и покопаться в снимках.
Можайский вздохнул:
— Чего уж там… Поработал ты с Любимовым на славу, а долг, как говорится, платежом красен. За Адресный стол и Архив тебе спасибо. Но…
— Если ты о гонках по городу, — и снова могло бы показаться, что Сушкин хихикнул, — то не беспокойся. В Листке сегодня выйдет статья. Ожидаю настоящую сенсацию!
Можайский опять вздохнул:
— Это меня меньше всего интересует. По крайней мере, сейчас.
— Напрасно: статья прелюбопытнейшая!
— Да я не о статье, а о последствиях ваших лихачеств. Кстати: еще одно отдельное спасибо за Пржевальского.
— Явился все-таки?
— Да. Будет работать.
— Вот и славно. Однако… — В голосе Сушкина, ставшего было умиротворенно-самодовольным, вновь появилась настороженность. — Что ты говоришь о развитии событий? Почему считаешь, что это ко мне пытались вломиться?
Можайский помедлил с ответом, словно собираясь с мыслями, а затем рассказал репортеру о страшной находке неподалеку от Плюссы и о самоубийстве Мякинина-старшего — Алексея Венедиктовича. Сушкин, выслушав, только присвистнул.
— Так вот. Я полагаю, что убийство это и самоубийство — часть дела с пожарами. Оба они — и гимназист, и его старший брат — были замешаны. Как — пока не спрашивай. Не спрашивай и о том, какие последствия имеют — или могут иметь — их смерти для организаторов преступлений. Буду тебе благодарен, если воздержишься и от вопросов, почему в первую голову — уверен, что это именно так — попытались теперь добраться и до тебя. Сейчас намного важнее другое.