Лабиринты чувств
— Ну здравствуй, моя большая ставка! — Квентин потрепал лохматую, точно пакля, гриву. — Надеюсь, мы с тобой поймем друг друга.
Конь-полукровка покосился на него и кивнул.
Старик напутствовал Квентина, с надеждой глядя на него снизу вверх:
— В добрый путь, сынок!
А его названый сын», прежде чем выйти на стартовую прямую, переложил в карман ковбойки маленькие золотые часики. И, чтобы не выпали, заколол у сердца большой английской булавкой.
Хэйо-хэйо, хэйо-хэйо,Если только конь хороший у ковбоя,Хэйо-хэйо, хэйо-хэйо,То тогда найдет он счастие свое!Так скандировала толпа болельщиков, разделившими на два лагеря: сторонников Джефферсонов и Доу.
В родео принимали участие и другие парни, но они в расчет не шли. Для них просто войти в десятку лучших уже было большим достижением.
…Первый этап — скоростные скачки — Квентин с Ва-банком выиграли почти шутя.
Новый всадник был чуть ли не вдвое тяжелее Джонни, однако Ва-банк — не какой-нибудь изнеженный племенной хлюпик арабской или орловской породы’ Ему даже нравилось, что можно наконец-то показать всю свою дикую природную силу, силу степей и саванн, в которых паслись его разномастные предки.
А умелую руку седока конек почувствовал с первого же прикосновения.
Квентин, вызвавшись помочь своим однофамильцам, умолчал о том, что десять лет назад, будучи в возрасте Джонни, участвовал в Большом открытом дерби в Вашингтоне. А к ипподромным испытаниям такого ранга допускаются лишь наездники экстра-класса.
Тогда он прошел третьим классическую дистанцию — полторы мили, уступив лишь одному англичанину и одному угрюмому русскому, исчислявшему расстояние не в милях, а в метрах.
Словом, быстро пронестись верхом на Ва-банке через пустырь, громко именуемый здесь «ареной», не составило для него труда.
Сторонники клана Доу заметно приуныли.
Мать и сестры Джонни махали Квентину с трибун белыми платочками. У старика, казалось, даже поубавилось морщин на лице, так он был горд.
…Но вот из вольера начали по одному выпускать быков. А с этими рогатыми чудищами Квентин вообще был знаком только понаслышке.
Правда, будучи в Мадриде, он ходил смотреть корриду, но не смог досидеть до конца: воспринял испанское национальное зрелище как обычную бойню, пусть и приукрашенную красными плащами и живописными костюмами тореро.
Но об этом он тоже никому не сообщил перед началом родео.
…И замелькали горбатые бычьи загривки…И налились кровью злобные бычьи глаза…И вздыбили пыль на пустыре смертоносные бычьи копыта…Свистели в воздухе лассо, и один за другим смелые уайтстоунцы, настоящие мужчины, пытались оседлать этих разозленных зверей, совсем не домашних, а похожих на беспощадных мифических минотавров…
И один за другим падали на землю ковбои, а шпоры на их щегольских сапогах жалобно звякали при этом.
Ирвин Доу!
Ему удалось остаться верхом на быке!
Судьи отсчитывали секунды, а публика, не имеющая секундомеров, многоголосо произносила:
— Одна! Две! Три…
Лишь через восемь секунд звякнули серебряные шпоры. Неплохо, очень неплохо.
Вилли Доу!
Он оказался удачливее брата, продержался двадцать одну секунду.
— Вил-ли! Вил-ли! — торжествующе приветствовали его приверженцы клана.
Что ж, пора.
Перед Квентином мелькнули вывороченные ноздри животного. Он всей кожей ощутил, как от быка повеяло жаром.
Миг — и лассо опутало кривые, как турецкие сабли, рога, проскользнувшие совсем рядом с ребрами безумца, который рискнул вступить в это единоборство сгоряча, без всякой подготовки.
Как он оказался на широкой лоснящейся спине, Квентин и сам не понял. Снизу его немилосердно подбрасывало и било, а он приник к рогатому противнику всем телом, будто обнимал его.
Руки скользили по короткой жесткой шерсти, ухватиться было не за что. Единственное, что оставалось, — это полностью расслабиться и заставить тело повторять все движения быка.
Ощущение времени пропало напрочь. Сколько они борются? Час, день или целый век?
И тут Квентин услыхал отчетливый равномерный звук из нагрудного кармашка: «Тик-так, тики-так…» Ему сразу же стало вторить биение его собственного сердца: «Тук-тук, туки-тук…»
И сразу стало спокойнее, появились даже мысли, хотя и обрывочные: «Я продержусь. Кентавры так легко не сдаются. Они ведь только наполовину люди, а наполовину… кто?… забыл… быки, наверное».
И он сросся с быком, стал его частью.
Когда объявляешь ставку ва-банк, ты просто обязан выиграть! Идет игра не на жизнь, а на смерть. Тройка, семерка, туз! Тройка — это три секунды.
Семерка — семь секунд. Мало! Меньше, чем у Ирвина.
Уильям Доу продержался двадцать одну секунду. Двадцать один — это очко. Квентину не нужно очко, ему должна выпасть единственная счастливая карта — туз.
Разъяренный бык взбрыкнул с особенной злобой и — наконец сбросил ненавистного седока.
Вот она, земля, все ближе…
Пыль в глаза…
Удар!
Говорят, в гадании удар обозначается пиковым тузом. Но — тузом же, не важно, какой масти!
— Две минуты! Сто двадцать секунд! — объявили арбитры, однако их голоса потонули в реве публики.
Победа! Абсолютный рекорд за всю долгую историю славного города Уайтстоуна!
Да здравствует семья Джефферсонов!
Подняться самостоятельно Квентин не смог. У него оказалось несколько серьезных переломов, и под дощатой триумфальной аркой его проносили не на руках, а на медицинских носилках. Нo цветами и маисовыми зернами осыпали по всем правилам: тут чтили давние традиции.
Герой дня смотрел в синее американское небо, откуда сыпались разноцветные лепестки, и думал о постороннем: «А в России обычаи другие. Там зерно бросают на счастье… новобрачным…»
…Как выяснилось позже, часики чудом сохранились в его нагрудном кармане. Только никто, кроме почетного гражданина Уайтстоуна Квентина Джефферсона, не мог слышать их скромного, почти беззвучного тиканья.
Пираты тоже читают газеты.
В одной из маленьких заметок в «Дейли уоркер» Саммюэлю Флинту бросилась в глаза знакомая фамилия. Управляющий даже задохнулся: неужели?! Слишком уж долго не приходило никаких вестей от хозяина.
Увы напрасные надежды: некий Джефферсон, победивший в каком-то захолустном родео, происходил из простой уайтстоунской семьи и был потомственным ковбоем…
Глава 6
ПРАВДА ЖИЗНИ
— Вы не состоите в зарегистрированном браке? — уточнил юрист.
— Я же объяснила, что нет!
— Тогда отец должен явиться лично и подать заявление, что он признает новорожденных своими детьми. Эта процедура называется установлением отцовства.
— Но он уехал навсегда и больше не вернется!
— Тогда… гм… если любой дееспособный и правоспособный гражданин пожелает их усыновить…
— О Господи! Зачем мне любой гражданин!
— Не кипятитесь, девушка. Вы задали вопрос — я на него отвечаю.
— Вот и отвечайте! А вы мне какого-то постороннего гражданина навязываете, как будто вы сваха, а не юрист… Могу я дать своим будущим детям фамилию их подлинного отца?
— Если вы не состоите в зарегистри…
— Да не состою! И отцовство никто не установит! И усыновлять я их никому не позволю, вот еще! Они — мои! — Юлька приложила обе ладони к животу, будто хотела оградить будущих младенцев от чьих-либо посягательств.