Лишний в его игре

 Я решаю, что пора определиться с выбором университета, посвящаю этому много времени. Я в растерянности. Мама больше ни на чем не настаивает и даже не дает советов, наблюдает издалека — что же я решу? В итоге я сначала определяюсь с направлением — дизайн. Отбираю вузы, где есть соответствующие факультеты. Оставляю несколько, тщательно изучаю, какие предметы мне нужно будет сдавать при поступлении — в новом учебном году уделю им больше времени. Также смотрю, какие предстоят творческие задания. Часто это рисунок, от руки или на планшете. Мама покупает мне графический планшет, и я осваиваю новую технику.
 С ней мы теперь всегда идем навстречу друг другу, где-то уступаем. И оказывается, что семейная идиллия строится на таких вот взаимных уступках, а вовсе не на тщательном соблюдении строгих правил (как раньше считала мама) и не на невмешательстве в жизнь друг друга (как считал я).
 И кажется, что теперь все идет хорошо и даже идеально, но не совсем.
 Все дело в Дане. Не проходит ни дня, чтобы я не вспоминал его. Думаю, мама тоже его вспоминает, просто молчит. Я скучаю по нему — и сам себе удивляюсь.
 Вспоминаю нашу ночевку на острове. Как я протянул ему наушник и включил музыку.
 — Я не люблю музыку, — заупрямился он.
 — Да ладно! Никогда не встречал человека, который не любит музыку! Как ты дожил вообще до своих лет без музыки?
 — Прекрасно.
 — Ну а что ты делаешь, когда идешь по улице? Когда тебе грустно или плохо? Или когда занимаешься каким-то хобби? Музыка — она же как лучший друг, с ней ты не одинок, ты в классной компании.
 — Значит, я прекрасно себя чувствую в одиночестве.
 — Да на, послушай!
 Я попытался вставить ему в ухо наушник, но, кажется, попал в нос. Даня сдался. Заиграло «В жизни так бывает…».
 — Это «Многоточие», — объяснил я.
 — Не знаю таких.
 — Да я уже понял, что ты пещерный человек. Вообще на этом диске у меня много групп. Жаль, рюкзак мусорам оставил… Там у меня куча дисков.
 Мы дослушали песню до конца.
 — Ну как тебе? — спросил я.
 — Не знаю. Грустная. У тебя все такие?
 — Нет. Но «Многоточие» действительно включаю, когда мне грустно.
 — Зачем слушать грустное, когда и так грустно?
 — Ну, Дань, ты же в математике шаришь, должен знать, что минус на минус дает плюс! Когда грустно — включаю «Многоточие», когда весело — Gorillaz. Когда злюсь — слушаю «Касту», а когда творю — Эминема. Ну что, еще одну? Только я не знаю, что там будет. Этот диск — сборная солянка.
 — Давай.
 Заиграла «Невеста» Глюкозы.
 — Я буду вместо, вместо, вместо нее… — К моему удивлению, Даня стал подпевать.
 — Твоя невеста, честно, честное «ё»! — подхватил я.
 У нас получился отличный дуэт. Мы допели песню, я нажал на паузу, и мы засмеялись.
 — Вот и вычислили, что ты слушаешь музыку! — подколол я.
 — Нет! Просто эта песня отовсюду играет, вот и запомнил слова. Но она мне нравится, — признался Даня.
 Мы тогда разговаривали как друзья. Если бы не было так холодно, можно было бы представить, что мы пошли в поход и заночевали в лесу.
 Я вспоминаю «Вагон Вилс», дележку завтраков и наши школьные пакости друг другу… Как я засунул в трубку жвачку, как он подсунул мне ручку с невидимыми чернилами… Как на острове мы обзывали друг друга придурками в степени гугол и гуголплекс, а потом играли в такси… Как я нес его домой. Как мы соперничали за мою маму и пытались обставить друг друга в хороших манерах. Ради этого я даже прочитал учебник по этикету и научился правильно складывать эту чертову салфетку! Да, Данил мог быть ужасно бесючим. А этот его угрюмый вид? А «радио Хмурь»? А подхалимство? А ябедничество? Ну просто несносный младший брат, который все время выводит из себя, но которого тем не менее продолжаешь любить.
 В голове всплывают его слова из письма:
 Как бы я действительно хотел быть частью вашей семьи, Яр.
 Мечтаю об этом до дрожи, до безумия. Хотел бы драться с тобой за последний сырок в холодильнике, и чтобы мы делили на двоих мамины пендели.
 А ведь я тоже этого хотел бы. И… кажется, уже давно, просто понял я это только сейчас. Оказывается, я успел сильно к нему привязаться…
 
 С самого начала в школе я наблюдал за Хмурем не просто потому, что он любопытный экспонат. При других обстоятельствах — если бы Хмурь не был таким противным и не лез в мою семью — я бы понял это раньше. И подружился бы с ним.
 Я захожу в кухню. Там мама, сидя на стуле, раскатывает тесто для вареников.
 — Если вдруг есть желание, можешь помочь мне убрать из вишни косточки! — Мама кивает на контейнер с ягодами.
 С готовкой я так и не подружился, да не особо и хотел. Превращение продуктов в еду больше для меня не магия, что-то я умею, но все дается через силу.
 — Желания нет, но помочь могу, — честно признаюсь я.
 Я беру машинку для удаления косточек, заправляю вишней, жму на поршень. И так снова и снова. Занятие скучное, я зеваю.
 — Весь уже обзевался, — улыбается мама. — Ладно, иди, я сама закончу.
 — Да нет, я помогу, — напускаю на себя бодрый вид.
 — А Даньке нравилось это занятие, — вздыхает мама с грустью.
 Я смотрю на нее. И наконец решаюсь тихо спросить:
 — Ты тоже думаешь о нем, да?
 Она поджимает губы, кивает. Словно в горле застрял ком, и она не может сказать ни слова. Она все-таки делает над собой усилие и признается:
 — Часто думаю. Как он там? Как с ним обращаются? Загружают работой? Он ничего не взял, никаких вещей. Покупают ли ему что-то? А когда наступит зима, как он будет без обуви… Он даже не взял портфель. Как представлю, что он опять пойдет в школу с пакетом… — Голос мамы звенит от слез. — А пойдет ли он вообще в школу? Его мама забрала документы, зачем это? Чтобы перевести его в новую? Или она задумала что-то другое?
 Мама обращается к тесту и так интенсивно раскатывает его, будто хочет передать ему часть своей боли.
 — Ему же пятнадцать лет, он совсем бесправный в своей семье! Эта его Нонна — настоящий демон в юбке! Я представляю разные ужасы и места себе не нахожу!
 Я отставляю машинку в сторону. Подхожу к маме и обнимаю ее.
 — Мам… — жалобно и неуверенно начинаю я. — Давай возьмем его?
 Мама прерывает свое занятие, напрягается, отстраняется. Смотрит на меня потрясенно.
 — Что? — выдохнув, спрашивает она. — Ты понимаешь, о чем просишь?
 — Да. Мы заберем его себе, — говорю я уже уверенно, но она хмурится.
 — Нет, явно не понимаешь. Это не щенка с улицы взять! У него есть семья…
 — Ты же видишь, что это за семья! Мы просто возьмем и отсудим его! — говорю я с воодушевлением. — Докажем, что с ним плохо обращаются, и отберем!
 — Нет, нет. — Мама испуганно мотает головой. Отстраняется от меня дальше и будто отгораживается невидимой стеной. — Мы не сможем, это нереально…
 Я сажусь рядом, беру ее за руку. Строю жалобные глаза:
 — Мам, пожалуйста. Я больше никогда в жизни ни о чем тебя не попрошу.
 Она смотрит на меня, словно умоляя перестать:
 — Ты понимаешь, во что ты меня втягиваешь? Осознаешь ответственность? Ты понимаешь, что суды могут растянуться на годы?
 — Мы справимся гораздо быстрее. Ты посмотри на себя и эту Нонну! Какой судья в здравом уме оставит Даню с ней, а не с тобой?
 Мама бегает глазами вокруг. Молчит. Я воодушевлен: она думает над моим предложением! Она понимает, что это реально!
 — Мам, пожалуйста, пожалуйста! Возьмем его! — прошу я так, словно речь действительно идет о бездомном щенке, и трясу ее руку.
 — Ну… — неуверенно и испуганно говорит она. — Мы попробуем. Но… Как мы его найдем? Никто не знает адреса…
 — У меня есть план!
  29
 Разглядываю афишу мероприятий в «Убежище», запоминаю, когда будет проходить сходка старворцев, и прихожу в это время.
 В просторном помещении царит полумрак, свет идет от экрана телевизора. Возле него на широких стульях, с дымящимися чашками в руках, сидят человек пятнадцать, все глядят на экран. Кто-то чем-то аппетитно хрустит.