Р.А.Б.
Домой я приехал совершенно опустошенным. Принял душ, наплел жене какую-то околесицу про бардак в питерском офисе (по легенде, я был членом инспекционной комиссии из Москвы), нарочито разбросал на кухне факсы с инструкциями по проверке торговых представителей, заботливо присланные мне Загорецким в гостиницу и, сославшись на дикую усталость, завалился спать. Точнее закрыл глаза, отвернулся к стенке и нырнул в собственные переживания, сменившиеся мутным сном.
Субботу я убил перетаскиванием своего тела по маршруту диван-кухня-bis, затяжной поездкой в супермаркет (стоит ли говорить, как теперь я полюбил одиночные шопинги выходного дня – во время которых можно было общаться с Аней по телефону), заездом в автосервис, чтением детектива неизвестного автора, содержание которого моментально вылетало из головы, просмотром всех возможных развлекательных вечерних программ, походом в ночной магазин (я эсэмэску забыл отправить… ну… то есть сигарет купить). Потом мы попытались в десятый раз посмотреть «Русалку» и во время кастинга героинь для рекламного ролика Света уснула. Это была очередная победа советского спорта. Началось воскресенье.
Я невероятным усилием воли заставил себя проспать до часу дня, чтобы потом стремительно пообедать, потратить еще полтора часа на основательные сборы, а ровно в три умчаться на «охоту» (которая в самом деле проводилась в это воскресенье и в которой я и не собирался участвовать). Но для Светы охота оставалась моим любимым развлечением, и на нее нельзя было опаздывать/ребят не уважать. Как обычно, я пообещал вернуться не позже двенадцати ночи (все-таки холодно на улице, окоченеем).
Но в двенадцать у нас с Аней оставалось еще больше половины бутылки шампанского, а это всего полчаса. А в час «села» батарейка моего телефона, и следующие полчаса растянулись до половины третьего, потому что ее глаза были цвета Балтийского моря, а лед в бокалах практически не таял, и по VH1 шел концерт «Muse», а одеяло было настолько невесомым, что после очередного раза мы внезапно уснули.
Потом было ожидание такси, и поцелуи до опухших губ, и признания, признания, признания, от которых и без того безумная голова отказывалась идентифицировать положение тела в пространстве и времени.
Полусонный таксист, одетый в кожаную фуражку, которая казалась ему модным и практичным головным убором, тогда как на самом деле выглядела как часть наряда любителя BDSM, привез меня домой без пяти три. В лифте я поднес руки к лицу и начал судорожно вдыхать. Они все еще пахли ею. Это была любовная токсикомания.
А под утро пошел первый снег. Он был удивительно белый, будто выбросов в атмосферу не существовало. И все пространство перед подъездом моего дома покрылось птичьими, собачьими и кошачьими следами. Люди еще не успели выехать на работу, когда я сидел на кухне и смотрел, как хлопья снега медленно, как в мультфильмах, пролетают мимо моего окна. Утром было очень свежо и хорошо дышалось. Хотелось поехать за город или в любой московский парк. Или побродить по переулкам Замоскворечья. Или просто увидеть ее.
Я выбежал из дома, не позавтракав. Я стоял в пробках, набивая эсэмэски, на которые она не отвечала. Наверное, спала. Или телефон лежал в другом месте. Или она его выключила на ночь. Я пребывал в безмятежном состоянии. Я ехал за солнцем. Оно не пряталось, как обычно, за стеклянными коробками офисных билдингов, не укрывалось грязно-серыми, похожими на скомканные бумажные пакеты тучами, не покрывалось дымкой. Достигнув самой высокой точки над городом, оно так и висело, не уходя. Освещая разверзтые кишки улиц, покрытых смесью графитного снега, бронхиальных сгустков горожан и плохо очищенного бензина. По улицам ходили или ездили жители города Москвы, не вызывая своим внешним видом ровно никакого диссонанса с кашей под ногами. Но даже это не смущало солнце. Оно парило над городом и даже сподобилось согреть крыши домов, торговых центров и автомобилей, как бы намекая на то, что, несмотря на наличие такого дерьма, как население, оно все еще готово поддерживать жизнь на этой планете.
Вот такая лирика витала в моей голове, пока я протискивался в пробке Волгоградского проспекта, глухо стоял на Таганке и бодался с кавказскими таксистами при выезде на набережную. И мое настроение не могли испортить ни дорожные проблемы, грозившие очередным опозданием, ни повышение курса доллара, ни новость о том, что «судмедэксперт в морге вырезал и продавал глаза усопших», которую милосердно сообщило радио. Я вспоминал вчерашний вечер, разговоры о музыке и поцелуи в подъезде, до опухших губ. Я щурился, глядя на солнце, и щелкал переключателем треков в магнитоле, чтобы еще и еще раз послушать, как Джарвис Кокер вкрадчиво нашепчет первые строчки «Bar Italia»:
Now if you could stand
I would like to take you by the hand
And go for a walk
Like people then they go for work.
Как я хотел вчера остаться с ней! Заниматься любовью, сидеть на кухне до рассвета, говорить о всякой чепухе, держаться за руки. Но я не смог. У меня не хватило духу несмотря на то, что по дороге к ней я уже придумал тридцать три возможных способа отовраться дома. Я не смог. Я сжал кулаки, вонзив ногти в ладони, и просто сказал ей «до завтра». Хотя следовало прикусить язык или откусить себе губу (но как работник разговорного жанра я не могу себе это позволить, у меня кредит за машину не выплачен).
Но даже несмотря на скверный конец вчерашнего вечера, это сделало меня счастливым сегодня. И Джарвис в очередной раз зашелся в истерике своего:
Why you looking so confused?
So, what did you loose?
И судя по тому, как быстро я проскочил набережную и Новый Арбат, день складывался замечательно. И в общем, терять было действительно нечего. И повторюсь, светило яркое солнце.
Взбегая по ступенькам к центральному входу, краем глаза я зацепился за группку людей, двигавшихся за угол здания. Кто-то показался мне знакомым, и я обернулся, чтобы получше рассмотреть. Я опознал среди прочих долговязого Загорецкого и кряжистого Нестерова. Кто были остальные трое, я не разглядел. Движение моих коллег в сторону от офиса несмотря на то, что рабочий день уже начался, было весьма странным. Сам не знаю зачем, я свистнул. Все резко обернулись. Возникла неловкая пауза. Не зная, что делать дальше, я помахал им рукой и сделал два шага навстречу. Их лица не выражали особой радости по поводу моего появления, но и видимого негатива тоже.
– Привет, граждане менеджеры! – улыбнулся я. – В кино намылились вместо работы?
– Да так… гуляем, – вяло отоврался парень из соседнего отдела, кажется, Артем, мы общались однажды на охоте. – Воздухом вышли подышать… такое… такая погода классная.
– Все, хорош, – прервал его Загорецкий, – пошли отсюда!
Нестеров вопросительно посмотрел на него.
– А то он не в теме, – резко кивнул Загорецкий в мою сторону. – Валим, чтобы еще кто-нибудь не присосался.
Быстрыми шагами мы обогнули здание, прошли мимо церкви, вышли к американскому посольству и там свернули направо в первый попавшийся двор.
– Ну и что дальше было? – обратился Нестеров к одному из парней.
– Ну что было… я подхожу к нему, говорю: «Ты чего? С тобой все нормально?». Хотя по тому, как он лежал, было понятно, что все ненормально. Думал, он ногу подвернул, или сломал… но понимаете, живые люди так не лежат … он лежал лицом вниз, одна нога подвернута под себя, руки растопырены вперед, будто он пытался подстраховаться, падая, черт… Я подхожу ближе и вижу кровь у него на затылке. Меня всего затрясло от страха, я понял, что все, пиздец. Была, конечно, вероятность, что бомжи саданули по башке кирпичом, и он просто без сознания. Звоню Митричу, сам сел рядом на корточки, чувствую, в висках стучит так, что, кажется, голова лопнет.
– Паш, а я, главное, за полчаса до этого гнался с ним за одним упырем. Мы его в старой трубе накрыли и погнали, – включился Нестеров, – рядом со входом на свалку. И тут у меня машинку заклинило. Я говорю: «Лех, хуй с ним, с этим упырем, пойдем к моей машине, я ружье возьму, и вернемся. Этого догоним или другого найдем». А он так завелся, так завелся… бедный Леха. Я же говорил: подожди меня! – Нестеров глубоко вздохнул, сел на поваленное дерево и, морщясь, полез себе под куртку. – Не могу, мужики, сердце колет чего-то.