Р.А.Б.

Парки, улицы, переулки, супермаркеты, магазины одежды, аптеки, кинотеатры, интернет-кафе, вестибюли больших офисов, клубы, рестораны – сотни тысяч людей. Странно, но ни в одном из этих мест я не встретил никого из своей прежней жизни. Согласно теории вероятности, я мог бы повстречаться хотя бы с водителем из прежнего офиса или с соседом по подъезду. Никого. Ни одного человека.
Я не узнавал Москвы. Словно город подвергли тщательной антивирусной проверке, а потом перезагрузили. Я сам себе казался поисковым роботом, круглосуточно серфящим по сети. То ли робот был какой-то бестолковый, то ли запрос сформулирован неверно. У меня все время выходило одно и то же:
404 Page Not Found
404 People Not Found
404 City Not Found
Однажды я приехал к своему бывшему дому. Было около одиннадцати часов субботнего вечера. Я побродил вокруг, посмотрел на окна своей бывшей квартиры, в которых горел свет. «Интересно, – подумалось мне тогда, – висит ли еще на кухне тот постер из ”ИКЕА”? С парусником. Или она его выбросила?
Постояв еще немного, дожидаясь, не мелькнет ли Светкин силуэт на фоне горящего окна, я прошел через парк, вышел на набережную и по давней привычке посидел у реки. В душе у меня ничего не шелохнулось. Ничего такого, что можно было бы назвать тоской по дому, из которого меня вышвырнули и который никогда и не был моим.
Москва-река была все такой же неподвижной. Тут как раз ничего не изменилось. Я вспомнил, сколько ночей здесь провел, борясь с бессонницей и тревожными мыслями о будущем. Все оказалось гораздо проще. Я пытался оживить воспоминания, но у меня ничего не получалось. Той жизни больше не было. Она закончилась, и теперь, отсюда, мне казалось, что ее и не существовало…
24
С Нотовым я познакомился, когда у меня сломался мой китайский чайник. Хоть и был он хреновый, он играл в моем жилище роль единственного одушевленного существа. Почему ушлые ребята из «Эль Парадиз», торговавшие коряво собранной в Китае бытовой техникой, выбрали для своей сети испанское название? Неужели для того чтобы заманивать падких на иностранные словечки лоховатых любителей «низких цен», которым потом вдвойне приходится переплачивать? В общем, чайник сломался через две недели, а гарантийный талон я не нашел и даже не смог вспомнить, выдали ли мне его при покупке. Пораскинув мозгами, я решил пойти в соседние гаражи, чтобы в тамошней мастерской, занимающейся мелким ремонтом, попробовать его починить.
У Нотова были собранные сзади в пучок волосы, седая борода и пронзительные, мудрые, как у совы, глаза. Такими бывают в кино морские пираты. Возможно, такие же они и в жизни, но я ни одного не встречал. Пираты, которые мне попадались, специализировались на авторских правах в интернете. Нотов не был моряком, он был владельцем автомастерской и жил тут же, в многокомнатной пристройке, заваленной книгами, картинами, автомобильными деталями и компьютерами. Вместе с ним жил ротвейлер Бутч, обычно спавший в резиновой ванне. Рядом с ванной валялась военная каска, вроде тех, что носили немцы во время войны. Иногда Нотов надевал на ротвейлера каску и фотографировал его, развлекая друзей. Ротвейлеру было все равно. Друзья радовались.
С чайником Нотов меня, конечно же, послал, что не помешало нам впоследствии подружиться. Странно, но никаких точек соприкосновения у нас не было. Никаких общих интересов. Он был старше лет на пятнадцать, из тех, чей жизненный опыт позволяет с одинаковым успехом проводить переговоры с налоговыми инспекторами, не ошибаясь в терминах, и разрешать споры с местными полукриминальными личностями, не путаясь в понятиях. Я не читал и пяти процентов книг, что лежали у него на полках, не разбирался в музыке, которая непрерывно звучала из колонок его магнитолы, и ровным счетом ничего не понимал в автомобилях. Скорее всего, нас свело одиночество. Желание выговориться. Вывернуть душу наизнанку, как это бывает в купе поезда, за выпивкой со случайным попутчиком.
Сначала я просто раз в неделю приходил на чай, потом стал забегать в выходные, посмотреть, как он ковыряется с чьим-то автомобилем или красит детали, разложенные на длинной деревянной лавке. Потом мы начали вместе выпивать, ночи напролет ведя долгие беседы. Говорил в основном Нотов. Он рассказывал о временах, когда жил в Питере и занимался живописью, о том, как начал заниматься мелким бизнесом, потом бизнесом чуть крупнее, а потом и вовсе перебрался в Москву, выстроил автосалон по продажам автомобилей, погоревший в кризисе 1998 года, выстроил еще один, сожранный официальным дистрибутором «Форда» года через три. Переход из художников в бизнесмены был мне непонятен, но, судя по его здоровенным кулакам со сбитыми костяшками, этот период его жизни представлялся слушателю неинтересным.
 
Он объездил всю Европу, Америку и Китай. Он говорил о странах, которых я никогда не видел, и о жизни, которой я никогда не узнаю, а я валялся на кушетке, внимая его неторопливым рассказам.
Изредка я вещал о своем офисном прошлом, интригах, борьбе за выдуманный нами социальный статус, о попытке семейной жизни, о мелких любовных интрижках. В ответ на каждую такую новеллу Нотов немедленно извлекал из сундука своей памяти аналогичную историю. Каждый раз оказывалось, что мир ничуть не изменился. Люди копошились и расталкивали друг друга локтями, взбираясь на утопическую гору состоятельности десять, двадцать и тридцать лет назад. Менялась лишь внешняя атрибутика состоятельности, люди оставались прежними. Мелкими подлецами, расчетливыми ублюдками, циничными тварями и бюргерской массой.
– Это Система, старик, – каждый раз завершал свой рассказ Нотов. – Она меняет название, но не меняет сути. Люди стадные животные. Они не могут позволить себе остаться неорганизованными. Их стойла опустеют, а в корытах заплесневеет еда.
Нотов был тем, кого называют мудрецами. Возможно, это пришло к нему с возрастом, возможно, в силу давней привычки непрерывно курить траву. Кто знает? Правда, мне казалось, что трава уже давно не производит на его организм никакого эффекта.
Иногда в выходные мы покупали мясо и делали шашлык, запивали его дешевым красным вином, а потом курили и вновь ныряли в разговоры. Впервые за все эти годы я почувствовал себя дома. После ежедневных поисков Ани я все чаще возвращался сюда, пока наконец не перебрался насовсем. Нотов выделил мне дальнюю комнату, на полу которой лежал высокий матрас, а в потолке было прорезано окно вроде тех, что делают в крышах загородных домов. По утрам, прежде чем встать с постели, я подолгу глядел в окно на небо. Иногда на него садилась какая-нибудь птица и начинала по-хозяйски расхаживать, оставляя на стекле следы своих мокрых красных лап. Я кидался в нее скомканными бумажками, но как правило птица никак не реагировала на эту мнимую опасность.
Свою квартиру я пересдал изящной тридцатилетней девушке с огромными синими глазами. У нее была добрая улыбка и изможденное лицо. Ее муж работал в ремонтной бригаде на железнодорожном вокзале. Работа ответственная, говорила она про мужа, что не мешало ему пить, как свинье. У них был шестилетний кареглазый мальчик. Как они жили втроем в моем «домике Тыквы», ума не приложу. Иногда она угощала меня котлетами, которые готовила сама. Она всегда была очень опрятная и какая-то свежая. Каждое утро мы встречались по дороге к метро. Она работала на «Савеловской», медсестрой в больнице. Зарплата так себе, не разгуляешься. Я сдавал ей квартиру за те же семь тысяч рублей. Девушку звали Оксана. Она была классическая русская домохозяйка, ничем не примечательная. Позднее она рассказала мне, что по выходным снимается в порнофильмах. Ребенок часто болел, ей нечем было платить за врачей и лекарства.
Я купил себе белый плед, связанный крупными косами, подобно тому, как вяжут свитера, и каждый вечер кутался в него, слушая Нотовские байки. Я так сжился с этим пледом, что готов был ходить в нем на работу. Не считая носков, он был единственной по-настоящему теплой вещью в моем гардеробе…
Как-то я взял отгул. Не потому, что мне что-то было нужно, а потому, что неотгуленные дни у нас не оплачивались. Кажется, это была среда. Полдня я бесцельно шатался по городу, а к вечеру приехал в гараж. Нотов копошился во дворе с очередной тачкой, а я завалился на продавленный диван, откупорил бутылку дешевого виски и стал слушать Нотовскую музыку, к которой прикипел душой за последнее время. Джими Хендрикс, Боб Марли, «Doors». Не знаю, как долго это продолжалось. Телевизор работал с выключенным звуком, транслируя какие-то сюрреалистические мультфильмы. Я думал о том, что все эти музыканты стали моими героями. Я полюбил эту музыку, будто сам жил в то время. Темнело. В полуоткрытую дверь заползла промозглая ночная весна. Я поставил диск «Nirvana» – «Unplugged», вернулся на диван и стал думать о том, что все мои герои мертвы, но я не нахожу в этом ничего странного. В этот момент с улицы вернулся Нотов. Запер дверь, снял промасленную куртку цвета хаки и, улыбнувшись, спросил: