Родная страна
В этот миг на нас обрушился душераздирающий вой. Словно в каком-нибудь старом военном фильме, ревела сирена воздушной тревоги. В последний раз этот рев раздавался над городом в день, когда прогремели взрывы на мосту Бэй-Бридж. До этого сирену включали для проверки раз в неделю, днем по вторникам, но после террористической атаки испытания прекратили, потому что у многих горожан этот вой вызывал реакцию посттравматического стресса. Одни впадали в истерику, другие неконтролируемо бежали прятаться в домах или, наоборот, выскакивали на улицу, более легкие психические проявления приобрели массовый характер. После долгих обсуждений городские власти решили для проверки сигнализации воспроизводить кодовый сигнал SOS в азбуке Морзе — три длинных гудка, три коротких, три длинных.
Но сейчас сирена ревела во всю мощь, и я не понимал, откуда идет звук, ведь поблизости не было ни одного громкоговорителя. Оглушительный вой то нарастал, то падал безумной волной, перекатывался внутри черепа, сводил болью стиснутые зубы, и каждая клеточка кричала: «Беги, хуже будет!»
Силуэты-былинки заколыхались сильнее, сталкивались и падали, ища спасения от этого мучительного рева.
И вдруг звук оборвался. Звенящая тишина, наступившая следом, вселяла еще больший страх. В тот же миг из невидимых динамиков обрушился трубный глас. В нем звучала чистейшая, кристаллизованная властность, словно он не принадлежал человеку, а был сконструирован в лаборатории или синтезирован обезумевшей программой, настроенной на максимальное устрашение.
«ЭТОТ МИТИНГ НЕ САНКЦИОНИРОВАН».
Слова прокатились над демонстрацией от края до края, растекаясь от квартала к кварталу, словно нелепая пародия на «народный микрофон».
«ВЫ ПРОЙДЕТЕ ТЩАТЕЛЬНУЮ ПРОВЕРКУ НА БЛАГОНАДЕЖНОСТЬ».
Мне вспомнилось: у нас над головами летает коптер и транслирует все это в интернет. Интересно, много ли народу смотрят его передачу.
«ТЕ, КТО НЕ НАРУШИЛ ЗАКОН И ГОТОВ СОТРУДНИЧАТЬ, БУДУТ ОТПУЩЕНЫ НА СВОБОДУ».
Где-то поблизости началась толкотня. В центре одной из лужиц света стоял здоровенный детина с налобным фонариком. Он снял мешковатый плащ, под ним обнаружилась ветровка, спереди и сзади испещренная большими квадратными буквами: ГПСФ. Городская полиция Сан-Франциско. Я огляделся. Со всех сторон появлялось все больше и больше ветровок с такими же буквами. Здоровяки в одинаковых куртках, разбросанные в толпе, как изюминки в рисовом пудинге, раскрывали свою истинную сущность.
Были и другие неожиданные гости. В десятке метров отсюда трое громил в тактических черных мундирах, в защитных очках и лицевых масках, выстроившись клином, бесцеремонно проталкивались сквозь толпу, расшвыривая людей. Остановились они перед парой совсем молодых ребят. Те побелели от страха, глаза распахнулись так, что блеснули белки. Без лишних разговоров, не произнеся ни слова, копы ткнули их электрошокерами, ребята повалились наземь, как телята на бойне, и заколотились в судорогах. Один из них случайно задел рукой какую-то девушку, та взвизгнула, отшатнулась и ударила затылком в нос мужчину, стоявшего позади. У него хлынула кровь.
Трое громил не обратили на происшедшее никакого внимания. Они склонились, связали ребят по рукам и ногам пластиковыми наручниками, затянули сильным рывком, действуя совершенно равнодушно, словно запускали упрямую газонокосилку, потом закинули ребят на плечи, будто это были не люди, а свернутые рулоном ковры, и тем же клином двинулись сквозь толпу обратно.
В эту минуту послышались крики, толпа заколыхалась.
Поначалу звук раздавался где-то вдалеке, за несколько кварталов, а толкотня прокатывалась по толпе легкими волнами. Девушка, стоявшая впереди меня, отступила на полшага, чтобы удержаться на ногах после столкновения с человеком, невольно толкнувшим ее, наткнулась на меня, я тоже отступил на полшага, натолкнулся на Энджи, она удержала меня и тоже сделала полшага назад.
Но следующая волна оказалась гораздо сильнее. Люди колыхались уже не на полшага, а на добрых полтора. Я получил локтем в солнечное сплетение, задохнулся и согнулся бы пополам, если бы для этого хватило места. Третья волна больше напоминала столпотворение на рок-концертах, четвертая походила на землетрясение, а пятая… На пятой волне мы очутились посреди стотысячной толпы, охваченной паническим безумием.
Внезапно у кого-то родилась блестящая идея.
— Проверка связи!
Сначала я разозлился. Какого черта этот болван вздумал произносить речь? Какой от этого прок? Но, конечно, речи тут были ни при чем, просто парень сообразил, что главное сейчас — прорваться сквозь животную натуру толпы, достучаться до ее человеческого разума, разбудить осознание того, что толкучка и паника неминуемо приведут к катастрофе.
— Проверка связи! — завопил я, и другие голоса подхватили:
— Проверка связи!
— Проверка связи!
Зов расходился кругами по человеческой массе, и там, где его слышали, наступала тишина. Мимо меня протолкалась полицейская группа захвата, они прошли так близко, что я мог бы подставить им подножку, но я ничего не сделал, даже бровью не повел. На меня снизошло спокойствие, то самое, которое я впервые испытал в храме, то, какое всегда пытался обрести в критические моменты, но редко находил.
В мою сторону направился один из полицейских здоровяков, увешанный всевозможными приспособлениями. Я поймал себя на том, что с любопытством разглядываю их, прикидывая, для чего они предназначены. Он остановил мужчину и женщину, которые по возрасту вполне могли быть друзьями моих родителей — когда-то давно, в старые добрые времена, такие же приветливые люди иногда приходили к нам на ужин и оставались посмотреть телевизор.
Полицейский что-то сказал повелительным тоном, и они достали паспорта. Коп поднес документы к планшету, провел по ним красной сеточкой лазерных лучей, словно в магазинном считывателе, и сфотографировал. Вгляделся в дисплей и убрал гаджет. Еще несколько секунд они разговаривали на повышенных тонах, потом пара протянула копу свои телефоны, предварительно введя коды разблокировки. Наверно, они оказались в тени радиочастотного удара, и телефоны остались в рабочем состоянии. Полицейский пригляделся к разъемам на нижней стороне мобильников, достал подходящие кабели и вставил. Кабели тянулись к одной из непонятных коробочек у него на поясе, и я, кажется, понял, что происходит: полиция проверяет людей, регистрирует, копирует все данные с их телефонов и затем отпускает.
Я взбеленился. Почему-то это показалось даже страшнее, чем группы захвата, которые без единого слова вылавливали людей прямо из толпы. В этих телефонах могли храниться самые интимные подробности жизни их владельцев. Пароли. Адресные книги с именами друзей и родных. Хронология GPS-регистрации всех посещенных мест. История браузера со списком всех просмотренных сайтов. Мессенджеры, сообщения на стене, твиты. Я не верил своим глазам.
Закончив свою работу, полицейский достал из небольшой кобуры ручку и что-то написал каждому на тыльной стороне ладони. Пара стояла с остекленевшими от ужаса глазами. Полицейский улыбнулся им, что-то подробно объяснил, и они кивнули, так и не обретя дара речи.
Потом коп дружески похлопал их по плечу и легким толчком отправил обратно в толпу. Я двинулся наперерез.
— Эй, погодите! — окликнул я их.
Пара остановилась.
— Что он вам сказал? Полицейский этот.
Мужчина — лет шестидесяти, с приветливым лицом, аккуратными усиками и мягким южным говором — ответил:
— Сказал, чтобы, если нас остановят, мы предъявили эту надпись, и тогда нас пропустят. — На руках красовались невнятные каракули вроде подписи автора под граффити. Может быть, инициалы этого копа. — Особые чернила, — добавил мужчина.
— Он скопировал себе все данные из ваших телефонов?
Женщина кивнула. На вид она была ровесницей своего спутника, с модной стрижкой и массивными деревянными украшениями на руках и шее. Может быть, в юности они были хиппи.
— Да. И удалил все наши фотографии. — Она сдвинула брови. — У меня там были снимки внуков.