Фадрагос. Сердце времени. Тетралогия (СИ)
Я видел карты и до этого, но не такие плотные, не такие разборчивые и без причудливого обрамления по краям. Не только карта, но и все тут было другим, непривычным. Деревянная мебель, отшлифованная до блеска и покрытая тонким слоем красноватой смолы – такую мы делать еще не научились. Мягкий матрас на широкой кровати и вовсе вызвал в первые две ночи проблемы со сном. Прозрачная посуда, красиво мерцающая, когда на нее падал свет – из нее было совестно есть. Странные картины, мозаика на полу у входа, разрисованные цветными красками потолки и стены, обтянутые темной тканью с серебряными узорами… Выходит, так выглядит богатство. Потрясающее воображение, броское в первые рассветы и почему‑то быстро блекнущее.
– Я могу научить тебя читать, – предложил Ромиар. – Только попроси об этом.
Я отдернул руку от витиеватых символов. Расположение местности на карте подсказывало, что это должно быть какое‑то название на виксартских землях.
– Зачем? – я развалился в кресле, поглаживая пальцами подлокотники и задевая приятную на ощупь ткань. Ромиар сказал, что она называется бархатом. Бархат… Запомнить бы, а перед возвращением домой раздобыть рулон такой ткани. Порадовать своих женщин, хоть как‑то сгладить перед ними вину. – В Солнечной умеют читать только староста и переселенцы из городов. Остальные обходятся и без этого умения. К тому же у нас нет ни свитков, ни книг.
– Мы собираемся в долгое путешествие, – Ромиар улыбался дружелюбно. – Ты мог бы многое узнать о мире из разных записей. У меня есть доступ к огромной библиотеке.
Его предложение подкупало и звучало великолепно, но… Почему согласиться так трудно? Словно признаться в очередной неполноценности. Хотя в поведении Ромиара по отношению ко мне не было унижающей насмешки. Он даже никак не упрекнул меня за то, что я без стука вошел в его комнату и без разрешения сел в его кресло. Да и за все время, что я жил в его доме, он всегда относился ко мне с нескрываемым уважением, едва ли не с почтением. Сначала я думал, что он именно так и выказывает пренебрежение к деревенщине, но Елрех никак не одергивала шан'ниэрда, а, наоборот, поддерживала. Елрех же я верил; она оставляла о себе только хорошие впечатления.
– Почему ты так милостиво настроен ко мне? – прямо спросил я. Бровь задергалась, вынуждая приложить к ней пальцы.
Шан'ниэрд нахмурился. Он молчал несколько мгновений, буравя меня тяжелым взглядом, а затем скрестил руки на груди, застучал хвостом по штанине и поинтересовался:
– Тебя ведь еще в детстве окрестили дураком?
Меня словно в кипяток окунули.
– Какая тебе разница? – Я уперся в подлокотники, быстро вставая.
– Ну, ну, не уходи. – Он поднялся и вмиг оказался у кресла, возвышаясь надо мной, но и не подходя слишком близко. – Погоди, человек. Давай просто обсудим этот феномен. Я любопытный исследователь, оторванный от своего дома и занятия. И все из‑за обещаний глупой человечки, которая бросила нас в отвратительном городе в неизвестном, утомительном ожидании. Я скажу тебе прямо: она меня раздражает, а вот ты, несмотря на расу, восхищаешь.
– Если она тебе не нравится, скажи ей об этом так же прямо. – Я все‑таки попытался встать еще раз, но Ромиар выставил перед собой руки, показывая раскрытые ладони – никакого амулета в них не было. Почему‑то это подкупило.
– Послушай, – мотнув рогатой головой, сказал он требовательней, – в твоей проблеме может скрываться решение моей.
О чем он говорит?
– У меня нет проблем, кроме тех, которые возникли из‑за твоих обещаний. Эта не Асфи обещала мне силу, а ты. И вот скоро полнолуние, а мы до сих пор сидим на месте и чего‑то ждем.
– Я говорю о другом, – он беззаботно отмахнулся. – О том, что тебя считают дураком.
– Зря я сюда пришел, – выдохнул я; во мне нарастала злость. – Пойду разыщу Елрех, она не считает нужным макать меня в гниль, которая живет во мне.
– Нет, сядь! – приказал Ромиар. – Сядь, духи Фадрагоса! Дай мне возможность нормально изъясниться. Уж прости, что я не имел опыта дружить с низшими расами и мне трудно не опуститься до заискиваний! Тебя ведь они обидели?
– Я не обижен.
– Хорошо, уязвлен. – Он потер губы и жестом попросил подождать. – Я не хотел, Кейел. Помоги мне подружиться с тобой.
Я поддался уговорам. Он без промедления ухватил ближайший стул и поставил его напротив. Сел на него так, что мне стало неуютно в кресле. Есть существа, созданные роскошью, те, которые даже в деревне, в грязи, будут нести с собой роскошь. Нести ее в себе. Я из других, я никогда не стану ровней ни Ромиару, ни Тигарду.
Ромиар сцепил руки в замок, закинул ногу на ногу и, обмотав хвостом одну, по привычке застучал по ней белой кисточкой. Вздохнув пару раз шумно, опустил голову и заговорил:
– Не люблю ходить вокруг да около. Знаешь ли, привык приказывать. Послушай меня, Кейел, я наблюдал за тобой еще в деревне, и никак не мог понять, почему тебя считают дураком. Не злись, – мгновенно попросил и, обводя пальцами свои щеки, пояснил: – Когда ты злишься, у тебя сильно напрягаются скулы.
Я попытался расслабиться и отстраниться от его слов, словно они касались не меня – это всегда немного помогало. Он наверняка не хотел упускать возможности, поэтому продолжал говорить в спешке:
– Еще собирал сплетни. Я ведь благодаря им многое понял о тебе, но еще больше о жителях Солнечной. У тебя никогда не возникало мысли, что это не ты дурак, а все вокруг тебя дураки?
Я сглотнул, глядя на него. Воспоминания обид, вызванных непониманием и оставшихся далеко позади, испортили настроение. Тогда я был ребенком и все обходилось обычной поркой, иногда запиранием на несколько рассветов в холодной кладовой. Да, такие мысли и стали постепенно разрушать мою жизнь и жизнь моей семьи. И эти мысли, и многие другие… Скверные мысли.
– Ты можешь рассказать, с чего все начали считать тебя… – Он не закончил вопрос – хмыкнул и поморщился. – У меня едва язык поворачивается называть тебя дураком.
Во мне от его слов рождалась надежда, но вспоминать все равно ничего не хотелось. Я долго забывал, учился не присматриваться к миру, и это давалось трудно, а теперь… Вот – сидит передо мной исследователь, беловолосый шан’ниэрд, и хочет услышать от меня ту чепуху, которой в детстве была забита моя голова. Я взрослел, а избавляться от скверных мыслей становилось лишь сложнее. Ими хотелось делиться, их хотелось отстаивать, но я понимал, что за этим последует.
– И чем тебе это поможет? – тихо спросил я и гораздо громче добавил: – Знания о моем позоре и скверном разуме, чем они тебе помогут?
Он хлопнул себя по лбу и широко улыбнулся.
– Да, это верно, – смеясь, произнес он. – Прошу тебя откровенничать со мной, но даже не объяснил, почему для меня это так важно.
Я против воли улыбнулся – так не шел ему этот образ простака. Умирающее Солнце проникало в комнату и подсвечивало белые волосы, делало серую кожу теплее. И в этот же миг я будто смутно узнал в нем кого‑то другого. Такое чувство иногда возникало, будто я уже проживал этот миг. И вот сейчас передо мной сидел кто‑то, кто был важен мне и у кого я многому научился. Я откуда‑то точно знал это. И теплое чувство… Могут ли быть воспоминания о ком‑то так сильны, чтобы переноситься из жизни в жизнь? Но миг ушел, и передо мной остался только беловолосый шан'ниэрд.
Я выдохнул разочарованно и, устроившись в кресле удобнее, заметил:
– Ты переигрываешь.
– Я не хотел, – он мгновенно перестал улыбаться.
– Я не упрекаю, – успокоил я, – а подсказываю. Ты попросил о помощи, сказал, что хочешь подружиться. И я помогаю.
Он некоторое время сидел с серьезным видом, а затем снова улыбнулся, но куда более естественно. Постучав пальцем по серому лбу, сказал:
– Видишь, я уже забыл об этом, а ты запомнил, да еще и подстерег момент, чтобы припомнить. Я не говорю, что только это и есть показатель твоего ума… – Снова хмыкнул. – Опять отхожу от темы. На самом деле, боюсь, что ты сбежишь. Ты вспыльчивый. Кулаками, как я понял, размахиваешься не всегда, но от разговоров убегаешь часто.