Дураков нет
– Если тебе не нравится, как я живу, то и не лезь не в свое дело, – сказала ему мисс Берил. – И ты тоже, – добавила она, обращаясь к висевшему на стене Инструктору Эду, тот глядел на нее так, словно вот-вот прошепчет какой-нибудь вредный африканский совет.
До недавнего времени мисс Берил была более-менее довольна своей жизнью на Верхней Главной и не понимала, почему бы не быть довольной и далее, ведь ее обстоятельства почти не изменились. Правда, смерть все ближе, но смерти она не боялась – по крайней мере, боялась не больше, чем двадцать пять лет назад. Теперь ей словно бы не давало покоя смутное дурное предчувствие, точно она забыла сделать нечто важное. И после того, как мисс Берил вчера пообщалась с бедной девочкой и ее матерью, ощущение это стало сильнее и острее, хотя мисс Берил понятия не имела, почему от вида ребенка, пусть самого несчастного, ей стало еще жальче себя. Если вдуматься, просто нелепо в восемьдесят лет упиваться жалостью к себе снежным Днем благодарения, ведь есть масса вещей, за которые следует быть благодарной, и мисс Берил это признавала. А она все глядит на деревья и ждет, когда Бог нашлет на нее вселенскую кару, – несомненно, это доказывает, что артрит, поразивший пальцы ее рук и ног, добрался и до мозгов. Пора это прекращать. И точка. Салли не призрак, он человек. Клайв-младший – ее сын, ее плоть и кровь, и нет причины не верить, что он совершенно искренне беспокоится о ее благополучии. Все ее подозрения – просто-напросто паранойя. Клайву-младшему ни к чему помышлять о том, чтобы лишить ее независимости, он от этого ничего не выиграет, а без причины он и делать ничего не станет. А если он ничего такого не помышляет, значит, миссис Грубер ему не сообщница.
“Вот видишь”, – сказала себе мисс Берил, радуясь тому, что сумела во всем разобраться, а теперь может наслаждаться обедом и чувствовать благодарность. Она посмотрела на миссис Грубер: та вновь взялась за меню и читала его так внимательно, словно там был сюжет. Пожалуй, следует извиниться перед миссис Грубер, подумала мисс Берил. И собиралась это сделать, но неожиданно для себя произнесла совсем другое.
– Скажи правду, – проговорила она, причем всерьез. – Мой сын звонит тебе и спрашивает обо мне?
Миссис Грубер собиралась было положить меню, но замерла.
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, он звонит тебе и спрашивает обо мне?
– Нет, конечно, дорогая, – сказала миссис Грубер меню. – Зачем бы ему звонить мне?
Мисс Берил улыбнулась: ее позабавила жалкая ложь подруги и собственная смекалка, подсказавшая, что к чему.
– Я не говорила ему, что мы сегодня поедем сюда обедать, – заявила мисс Берил и вдруг поняла, что это правда. – Но утром мы с ним разговаривали, и он, оказывается, знал об этом.
– Должно быть, ты сама ему сказала, – сообщила миссис Грубер меню. – Просто забыла.
– Посмотри на меня, Элис, – попросила мисс Берил.
Миссис Грубер с опаской отложила меню.
– На самом деле Клайв-младший не мой сын, – сказала мисс Берил подруге. – В роддоме перепутали кроватки.
Ошеломленный вид миссис Грубер свидетельствовал о том, что на добрых пять секунд она поверила в это.
– Ужасные вещи ты говоришь.
– Я пошутила, – сказала мисс Берил, хотя это была вовсе не шутка. А ее желание, вот что это было.
Мисс Берил допила “Манхэттен” и заметила, что очередь у столов с закусками уменьшилась.
– Что ж, – сказала она и встала. – Давай захватим этот плацдарм.
Миссис Грубер – вид у нее все еще был виноватый – с благодарностью откликнулась на предложение.
– Плацдарм, – повторила она и отодвинула стул. – Ох уж эти твои словечки.
Миссис Грубер наложила себе две тарелки закусок и отдала их официантке в тирольском наряде, чтобы та отнесла на стол.
– Мне нравятся слова, – сказала мисс Берил, когда они уселись и миссис Грубер с превеликой торжественностью принялась за зерненый творог. – Мне нравится подбирать правильные слова.
Час спустя, когда они возвращались в Бат, у миссис Грубер началась икота. Мисс Берил вспомнила одну из любимых фраз своей матери и сообщила ее миссис Грубер.
– Ты или соврала, или сожрала что-то, – сказала мисс Берил спутнице.
Миссис Грубер виновато посмотрела на подругу и снова икнула. Они выехали на Верхнюю Главную и увидели, что возле дома мисс Берил стоит автомобиль Клайва-младшего.
* * *Вера, бывшая жена Салли, стояла у раковины на кухне своего дома по Силвер-стрит, и горло ее теснило, как при болезни. За окном в сгущающихся сумерках виднелся ветхий пикап, припаркованный у тротуара, облако его сизого выхлопа грозило накрыть квартал. Видимо, хозяин этой развалюхи зашел в дом напротив, а двигатель не заглушил, и его ядовитые газы не рассеивались, а копились. Вера представила, как зловонное облако растет и окутывает не только квартал, но и весь городок ее детства, самую ее жизнь, оставляя на всем жирную пленку.
Она жила на Силвер-стрит в Норт-Бате почти шестьдесят лет, последние тридцать – в этом скромном ухоженном домике с Ральфом Моттом, за которого вышла вскоре после развода с Салли. Первые двадцать лет ее жизни прошли в квартале отсюда, в доме, который был таким же красивым и ухоженным, как все остальные дома на улице, пока ее отец десять лет назад не перебрался в пансионат для ветеранов войны. С тех пор вся округа, несомненно, пришла в упадок. Дом отца, дом ее счастливого детства, снимала уже третья семья хамоватых нерях, сидящих на пособии по безработице. С нынешним владельцем дома Вера была знакома со школы, они учились в одном классе, и она уже тогда его недолюбливала. Когда он купил дом ее отца, все полагали, что он сам и поселится в нем, а он начал его сдавать, равно как и тот, в котором некогда жили его родители, – этот дом находился неподалеку, – сам же переехал в Шуйлер-Спрингс. Дом Вериного отца он купил за гроши. Здоровье Роберта Холзи год от года становилось все хуже, он чуял, что вскоре ему понадобится постоянный уход, и продал дом ниже рыночной цены, не посоветовавшись ни с дочерью, ни с кем бы то ни было, – то ли не понимал, сколько на самом деле стоит дом, то ли боялся, что если затянет, дом придется продать уже для оплаты счетов за лечение. Он продал дом летом, когда Вера, Питер и Ральф уехали на неделю отдыхать, и еще до их возвращения перебрался в пансионат для ветеранов в Шуйлер-Спрингс. Роберт знал, что Вера попытается его отговорить и, пожалуй, ей это даже удастся, знал, что она намерена заботиться о нем столько, сколько он разрешит. К Вере он относился без сантиментов, слишком хорошо понимал, что она чересчур предана ему, что для дочери его интересы, его благополучие дороже собственного, а то и благополучия ее семьи. Однажды он заболел, и Вера, тогда совсем юная – она училась на первом курсе государственного педагогического колледжа в Онеонте [21], – просто-напросто бросила учебу и приехала за ним ухаживать. Потом Роберту стало лучше – по крайней мере, на время, – но в колледж Вера так и не вернулась, выскочила замуж за Салли (просто чтобы не уезжать, подозревал Роберт), хотя сразу было ясно, что брак обречен, а после развода с Салли вышла замуж за Ральфа Мотта; второй брак оказался удачнее, но счастья Вере явно не принес.
Роберт Холзи забеспокоился, хоть и не удивился, когда Вера уговорила второго мужа купить дом по соседству. Отец понимал: когда он рядом, Вере спокойно и хорошо, и не сумел объяснить дочери, что ей давным-давно пора от него оторваться, равно как не сумел указать ей на недальновидность некоторых ее решений, хотя такая возможность подворачивалась не раз. Страшнее ее любви к нему не было ничего; как ни старался Роберт, он оказался бессилен с этим совладать и не сумел помешать дочери испортить себе жизнь. Роберт продал дом, деньги отдал дочери и Ральфу, а сам перебрался в Шуйлер-Спрингс – так он сбежал от ревностного дочернего служения ему, избавил Веру и ее второго мужа от бремени долга, которое она взвалила на себя вследствие ошибочных суждений.