Вернуться по следам
И когда она подошла в первый раз сама, без принуждения, без подачек, и уткнулась ноздрями мне в шею, это было такое счастье! Я чуть с забора не упала.
Глава 9
На занятиях, к сожалению, я не могла ездить только на Зоське, так во всех школах – в первый год новички получают лошадей по жеребьевке или по указке мастера. Это правильно, надо научиться управляться с любой лошадью, горячей или спокойной, резвой, медлительной или упрямой, но мы занимались поначалу только три раза в неделю, в прокат Зоську не пускали – берегли (не так уж много было у нас молодых, здоровых лошадей), так что в остальные дни мне давали ее в работу на час-полтора, чтобы кобыла не застаивалась.
Я любила ездить на «голой» лошади (без седла и уздечки, только с недоуздком), чем снова заслужила насмешки, мол, неспортивно, «колхозная езда», а я и не обижалась, это было правдой – ездить так я привыкла с детства и научилась этому именно в колхозе. Так что я не обращала внимания, тем более Зоська оказалась на редкость чуткой кобылой, слушалась легкого прикосновения, поворота корпуса, хорошо шла на голос.
Я даже заподозрила, что эта чуткость и была причиной ее дурного норова.
– Смотри, Геш, как она в недоуздке хорошо идет. Тихая, как кошечка, разве что не мурлычет… Может, у нее седло неправильное? И трензель слишком тонкий? – Мы с Зоськой, отработав, заехали на двор.
– Может, и так, подумать надо, – согласился Геша, но тут же строго добавил: – Малáя, ты долбанутая кукуха, я те сам всю жопу отобью, если коняка поленится, ты на хера опять голышом ездишь? А если не справишься с кобылой?
– Не-е-ет, это никак невозможно, – ответила я, нежно наглаживая Зоську, а она от этого начала красоваться перед Гешей, показываться – несколько шажков налево, несколько шажков направо. – Она у меня у-у-умница, да? Ай Зосичка, а кто у нас умница? Кто красавица? Кто золотая девочка?
Лошадь совсем загордилась, картинно выгнула шею и пошла пританцовывать.
– Да, утетешкала ты ее, дала тебе кобыла сердце. – Геша улыбался, качая головой.
– Что за ерунда, Геш? – фыркнула я. – Ты как девочка, какое еще сердце?
– Зря ржешь. – Геша присел на кучу бревен у конюшни. – Она ж у тебя буденновка почти…
– Еще не легче… Какая еще буденновка, шапка, что ли?
– Вот дурло… Сама ты шапка. – Геша, схватившись за поясницу, заныл. – Ох, устал… Шагать надо ее?
– Не, не надо, сухая, мы ж не перерабатываем, так, погуляли, считай.
– Ну, лады. Пусти ее в леваду и приходи, буду про буденновцев рассказывать.
– Пусть здесь, ей же тоже интересно. – Я соскользнула с лошади и устроилась рядом с Гешей. Зоська сразу стала обнюхивать бревна, очень любопытная она была.
– Ладно, пусть, а ты слушай. Лошадей буденновской породы вывели, скрещивая дончаков с чистокровными верховыми, это ж новая порода, в сорок восьмом токо утвердили. Но донских с чистокровками и раньше скрещивали – и с английскими верховыми, и с арабами, чтобы качество породы улучшить… Так вот, Зоська твоя не то чтобы буденновка…
Я снова хихикнула, а Геша отвесил мне легкий подзатыльник в профилактических целях и продолжил:
– Зоська – полукровка, англо-донская. А донские и буденовские лошади – это тебе не кот начхал, это кавалерийские кони, специально заточенные под войну. Заметь, Зоська твоя – отважная, паникует редко, всегда успевает раскумекать, когда удрать, а когда и вдарить, о. Еще «хозяйские» лошади их называют, это в смысле лошадь-друг, надежные они. Лошади «с сердцем», к человеку привязываются, как собаки…
– Да ну, а другие не привязываются разве?
– Э-э-э, не скажи. – Геша со значением вытянул указательный палец. – Привыкают, конечно, да не так. Это городские думают, что лошадь всю жизнь тебе будет хвостом вилять за две морковки, а лошадь себе на уме. Ты ж деревенская девка, сама сообрази: собака – хищник, и кошка – хищник, и человек, бля буду, хищник. А лошадь – травоядное, у нее мозги совсем по-другому устроены. Если вдруг какое ссыкалово, то лошадь сама спасается, а о человеке и не вспомнит, она и себя не помнит со страху, а эти не такие, нет. Вот видала в кино, как лошади раненых с поля боя выносили? Ложились, чтоб человек залезть мог, а потом помалу-помалу шли, и хоть ты поперек виси, она тебя не уронит. Так это они самые и есть, донские.
– Ух ты! – загорелась я. – А можно, я Зоську ложиться научу?
– Ну научи, чучело ты. – Геша снова улыбнулся и дернул меня за косичку. – Но уж не сегодня. Лови вон заразу свою и ставь в денник, а сама домой вали, поздно уже.
Моя зараза убрела на другой конец двора и теперь играла с одним из Звонков – припав на передние ноги, как жеребенок, она неожиданно наскакивала на пса, высоко подпрыгивала на месте и, задрав хвост, бросалась наутек. Пес с лаем несся за ней, обгонял, загораживал дорогу, и все начиналось по новой.
Я свистнула в два пальца, лошадь оглянулась и побежала ко мне, смешно переваливаясь – была у нее такая домашняя рысь, не для работы.
– Умочка моя, – похвалила я ее и взяла за недоуздок, чтобы отвести в конюшню, а Геша сказал мне напоследок:
– Ты смотри, голой ездой своей испортишь кобылу. Отучишь ее от железа, и она в узде и под седлом будет еще пуще беситься, а Лилька ее думала под конкур поучить. Поняла?
– Поняла…
– Хорошо. Завтра подберем ей трензель помягче и седло пошукаем другое.
Конечно, я поняла, чего ж непонятного? Меня тоже собирались учить «под конкур». Ну, так считалось.
Мы не были спортивной школой, мы были тем, что раньше называли «кружок верховой езды при парково-развлекательном комплексе», а теперь, наверное, сказали бы «студия». Поэтому не было ограничений по возрасту, и Лиля набрала пеструю группу начинашек, были восьмилетние дети, были дети постарше – одиннадцати-двенадцати лет.
Мы не должны были сдавать на разряды каждый год и заниматься каким-нибудь определенным видом спорта – предполагалось, что дети, достигшие успехов в верховой езде, уйдут потом в «серьезные» спортивные школы, и это давало Лиле некоторую свободу, возможность заниматься тем, что ей интересно.
А интересна ей была вольтижировка, в частности гимнастическая вольтижировка.
Насколько мне известно, в то время никто этим видом спорта особенно не интересовался, вольтижировку в седле проходили в качестве вспомогательной дисциплины при подготовке детей к конкуру и выездке, а гимнастическую работали только цирковые.
Лиля не была цирковой. Она была мастером спорта по художественной гимнастике и мастером спорта по конкуру.
Лилин папа был какой-то важной шишкой, вечно разъезжал по заграницам, поэтому к ее «шалостям» в спорткомитете относились снисходительно – мы часто выступали на открытии детских соревнований, да и везде, где разрешали.
Лиля же не считала наши занятия «шалостями», работали мы вполне серьезно – три раза в неделю ездили верхом, а два раза в неделю ходили в одну из спортивных школ, где город выделил нам гимнастический зал, и занимались по сложной системе – гимнастика и хореография.
К концу второго года мы уже порхали в седле, как бабочки.
Само слово «вольтижер» происходит от французского voltiger – «порхать», но вот к вольтижировочным лошадям это не имеет никакого отношения.
Вольтижировочная лошадь должна быть не моложе пяти лет, обладать силой, спокойным характером и крепкой спиной. Никаких порханий – только спокойная сила и выносливость.
Монблан, наша основная вольтижировочная лошадь, был высоковат, но мы справлялись. Это был рыжий украинский верховой семи лет мерин, на редкость спокойный и ленивый.
Работа его в качестве учебной лошади была мукой мученической, не существовало силы, способной поднять это одоробло в галоп, Монблаша придуривался то хромым, то глухим, а когда ему было лень работать на кругу (почти всегда, если честно), он начинал старательно припадать на переднюю ногу и морда у него делалась показательно жалобная – посмотрите на бедную, хромую лошадку, которую злые люди совсем заездили… Одна беда – при смене направления Монблан, забывшись, менял и «больную» ногу, а Лиля, постоянно подстерегавшая этот момент, указывала на Монблана пальцем и начинала оскорбительно хохотать.