Вернуться по следам

– А мне говорили, ты любую собаку обломать можешь… А ты – как все. Задолбали уже с этими прогулками, все твердят одно и то же… А мне некогда! – Женщина сразу теряла ко мне интерес.
И это было хорошо – когда уходили сразу. Некоторые не уходили. Таскались на площадку три раза в неделю, платили мне за бесполезные занятия. Бесполезные – потому что сами не меняли ни распорядок дня, ни условия содержания собаки.
– Не знаю, что с ним. Делаем все, как ты говорила. – Взрослые дядьки и тетьки врали мне, ребенку, как школьники – училке.
Нет, они не хотели ни моих советов, ни помощи. Они пришли к особенной девочке и ждали от нее чего-то особенного. Чуда. Они приходили ко мне за чудесами, все эти люди.
С чудесами у меня были сложные отношения.
Когда я была маленькой – совсем маленькой, лет четырех, – я совершила ужасное открытие: Деда Мороза не существует, а подарки под елкой – папиных рук дело.
Он попался. Я его застукала. Я своими глазами видела, как папа крался к елке, стоявшей в гостиной, и запихивал под нее коробки и свертки.
На широком подоконнике за тяжелой шторой я очень удачно пряталась от няни, которая норовила уложить меня спать. Спать! Я это ненавидела. Я слишком часто болела, чтобы любить бездарно тратить время, лежа в постели.
Праздник почему-то был тихий, без гостей, только папа, мама и Зося. Из столовой доносились звон бокалов, негромкий гундеж телевизора и мамин смех.
Шел снег. Я смотрела на фонарь в ветвях дерева. Вернее, фонарь был чуть подальше от дома, а дерево – почти у самого окна, но казалось, что мягкий сгусток света отражается в концентрических кругах мелких веточек, посеребренных инеем, и вместе они похожи на ночное солнце.
Я все смотрела и смотрела – красивое не надоедает, а потом почуяла запах папиного одеколона, услышала тихие шаги и пыхтение.
Осторожно выглянув в щелочку, я увидела папу с грудой свертков в руках. Он опустился на колени, сгрузил свертки на пол и стал фантазийно раскладывать их под елкой.
– Папа! – позвала я, сползая с подоконника.
Папа охнул от неожиданности, а потом спросил:
– Дружище, ты что здесь так поздно?
– Прячусь от Зоси, – ответила я и прижала палец к губам. – Не выдашь?
– Не выдам, – улыбнулся папа.
– Папа… а ты что здесь? И почему ты принес подарки? А где Дед Мороз?
– Дед Мороз… он… У него заболела внучка… – Папа всегда быстро соображал.
– Снегурочка?
– Да. Снегурочка заболела ветрянкой.
– Это как я? Когда пятнышки и все чешется? Пап, а у леопарда пятнышки чешутся?
– Сначала немножко чешутся, но их мама-леопард вылизывает языком, и все проходит. А потом у них на всю жизнь иммунитет.
– А пантеры – это леопарды, которые не болели ветрянкой?
– Так и есть! Как же я сам не догадался! – Папа взял меня на руки и хотел вынести из комнаты, но в мои планы это не входило. Там, за дверью, была Зося, кроме того, я еще не все выяснила про Деда Мороза.
– Папа, но разве Дед Мороз не может попросить кого-нибудь посидеть со Снегурочкой, пока он сходит на работу? Как же без него Новый год? Может быть, Зося согласится?
– Нет, маленький, он не может. У Снегурочки высокая температура, а это очень опасно для такой изснеженной девочки. Дед Мороз ни за что ее не оставит. Но он передал подарки с оленем – слышишь, там, во дворе, цокают серебряные копытца? Так что можешь не беспокоиться, Новый год будет прекрасный!
– Олень привез подарки и отдал тебе? – спросила я строго, начиная подозревать неладное. – Это был говорящий олень? Или Дед Мороз написал тебе письмо?
– Разумеется, говорящий. Говорящий олень с вишневым деревцем во лбу, с серебряными копытцами и… – вдохновенно врал папа, но я прервала его:
– Не надо из меня дуру делать. Дур и так полно, найди себе подходящую и пользуйся, а из меня дуру делать не надо! – Так всегда говорила мама, когда папа попадался на вранье.
Папа фыркнул и обозвал меня попугаем.
– Папа, там не было никакого оленя. Я в окно смотрела. Все время. Я бы увидела, – сказала я, а потом тихо попросила: – Папа, не обманывай меня. Пожалуйста.
 
– Не буду, – пообещал папа, прижал меня к себе.
– Деда Мороза не бывает, да? Все – враки?
– Не бывает, – мягко сказал папа и покачал головой.
В комнате было темно, и только от моего ночного солнца на полу, у окна, была круглая лужица желтоватого света, словно там описался щенок небесных псов.
– Никого не бывает, папа? Ни небесных псов, ни драконов, ни фей? Никого?
– Ягуары бывают, слоны и волшебные птицы колибри. Утконосы, жирафы, вараны, капибары, кроты и медведи. А еще, мой дружок, я напомню о прекрасных горластых павлинах, о проворных, опасных пингвинах и горячих степных бабуинах…
– Разве пингвины опасные? Ты заврался, папа! – рассмеялась я.
– Это – стихи, если ты не заметила, глупая, сварливая придира! – оскорбился папа.
– Я заметила. Просто мне грустно, что нет чудес…
– Да чудес полнó! – Папа совсем отдернул штору, усадил меня на подоконник, а сам встал рядом. – Я тебя серьезно спрашиваю, подумай хорошенько, прежде чем ответить, – чем носорог хуже василиска?
– Ничем не хуже. – Я подышала на стекло и нарисовала кружок. – Только он не чудесный, а нормальный.
– Он – чудесный! – горячо вступился за носорога папа. – Просто некоторые… вот некоторые… ничего не смыслят в чудесах, не замечают их, не ценят, а ждут, пока их начнут развлекать фокусами. И в фокусах, кстати, они тоже ничего не смыслят, принимают их за чудеса, а потом страшно обижаются, кричат, что их обманули… А их не обманули. Их развлекли. – Папа щелкнул меня по носу. – И надо уметь отличать обман от искусства.
– А фокусы – это искусство?
– Фокусы – это великое искусство! – Папа достал из кармана домашнего пиджака колоду карт, поднес к свету, стал ловко тасовать одной рукой, а потом жонглировать так, что карты то исчезали, то снова появлялись в руке. Снова собрал колоду, поднес ко мне, предложил: – Выбери карту!
– А, переворот Марселя. Сто раз уже, скучно, – поморщилась я.
– Да что ты, разве переворот Марселя – это скучно? На-ка, сделай.
– Я не могу. Мне мама запрещает в карты, а еще у меня руки маленькие, я стос не удержу. – И я продемонстрировала папе ладошки.
– Руки – что, руки отрастут. А ты думай, что говоришь. Скучно смотреть фокус? Научись его делать. Фокус – чудо для лентяя, милая. Для думающих людей фокус – это работа. Или игра. И поэтому им не бывает скучно.
– А почему фокус – чудо для лентяя?
– Потому что лентяй не знает, не дает себе труда понять механизм… механизм движения мира. Ему лень. Он видит – что, но не понимает – как. Лентяй – это зритель, капризный зритель, дружище, который сидит на жопе ровно (папа иногда бывал очень грубым) и ждет чудес…
– Вместо того чтобы научиться делать фокусы?
– Ну… вроде того. Он вообще не любит делать. Поэтому и надеется на чудо, только чудо для него в одном: ничего не придется делать, все принесут, дадут, покажут, все сделается само собой… И фокусника он часто презирает за то, что тот делает, понимаешь? Делание, действие – работа, созидание, игра…
– Но, папа, разве работа и игра – это одно и то же?
– Запомни, дочь, работа – это то, за что платят деньги. Игра – это то, что тебе нравится делать. Если ты найдешь себе работу по душе – будешь счастлива. Как я.
Щелкнул выключатель, я зажмурилась от резкого света и услышала мамин голос:
– Генрих, что ты морочишь ребенку голову? Ей давно пора спать!
– Мама, у нас очень важный разговор, – сказала я, выглядывая из-за папы. – Оказывается, никакого Деда Мороза нет, это все папины фокусы!
– Бедненькая, ты расстроилась?
– Нет, мама, что ты. Фокусы – это так интересно! Я тоже научусь…
– И думать не смей брать в руки карты!
– Мама, фокусы – это все, что хочешь, а не только карты, – снисходительно объяснила я.
– Совсем свел с ума ребенка… Генрих, немедленно отнеси ее в постель!