Пойдем играть к Адамсам

Оказавшись в доме Адамсов, Барбара прошла в комнату для гостей и открыла свои сумки. Там лежали платья и расчески, нижнее белье и купальные костюмы, книги и духи – все те очаровательные вещи, которые когда-нибудь будут и у Синди. Барбара носилась и раздавала распоряжения, целовала и похлопывала – она вдохнула в дом настоящую жизнь. Она даже умела водить автофургон. А теперь та Барбара исчезла, – по крайней мере, по объективным причинам, – и Синди очень по ней скучала.
В том привязанном к кровати в гостевой комнате человеке, которого водили на веревке и кормили, как домашнее животное, почти нельзя было узнать тот чудесный сюрприз, милую старшую сестру. Если б Синди не была одной из детей и не должна была сыграть свою роль в приключениях Свободной Пятерки, она с радостью развязала бы Барбару и вернула бы все как было. Когда ей станет по-настоящему одиноко и она очень сильно рассердится – пусть только назовут ее еще раз дурочкой, – она сделает это им в отместку. Но не сейчас. Синди вздохнула. Ей придется обходиться старшим братом, Бобби.
В тот вечер на ужин у них были замороженные полуфабрикаты. Бобби аккуратно и методично разогрел их в духовке, и они с Синди съели их из формочек из фольги, пока смотрели какой-то непонятный сериал по телику. После того как они прибрались, Бобби пошел в свою комнату и попытался вздремнуть, а Синди села сторожить. Теперь весь дом, телевизор и гостиная тоже принадлежали ей, и неприятное чувство скуки снова вернулось.
Н
акормив Барбару бутербродом и кока-колой, дети снова заткнули ей рот кляпом, уложили в постель и привязали конечности к стойкам кровати. После этого ее снова забыли (по крайней мере, так ей показалось), бросили так же просто и без раздумий, как игрушку. Она была растеряна и рассержена – по сути, как и почти весь день, – но в то же время испытывала странное облегчение. После утреннего шока от случившегося, многочасового сидения в неудобной позе на стуле, испытания постоянным надзором, она была почти рада снова лечь, в тишине и – пусть и ненадолго – в одиночестве. Прежняя поза, которая раньше казалась невыносимой, теперь несильно ее беспокоила.
Это неправда, – сказала себе Барбара. Связанные люди не могут лежать с комфортом. Скоро начнут болеть мышцы плеч и бедер, замедлится кровообращение, руки и ноги онемеют. Будет больно. Но прежде всего нужно будет терпеть испытание временем. Если завтра все будет по той же схеме, что и сегодня, то пройдет примерно шестнадцать часов – сумерки, вечер, ночь, рассвет и утро, – прежде чем ей будет позволено двигаться, да и то лишь до конца коридора и обратно. Страх, ведущий к панике, может зарождаться тихо и незаметно, и вот он уже кружит у нее в голове, как бархатный мотылек.
Шестнадцать часов, – в ужасе подумала Барбара. И это как минимум. Возможно, ждать придется дольше. Я этого не вынесу, – сказала она себе. Но все равно придется терпеть.
Одного этого прогноза было достаточно, чтобы ввергнуть ее в беспричинную истерику, заставить напрячь все силы в очередной отчаянной попытке освободиться. Однако юный Бобби преуспел в работе тюремщиком. На этот раз он использовал веревку гораздо большей длины, связал ей запястья, завязав между ними узел, а концы спрятал где-то за спинкой кровати. Не было ничего, что воодушевляло бы или вселяло надежду. Барбара даже спать не могла.
На кухне Бобби и Синди болтали и препирались за своим незамысловатым ужином. Нос Барбары, заострившийся после целого дня неутоленного голода, учуял запах жареного цыпленка почти в тот же момент, когда они развернули фольгу. Когда Синди пришла проверить пленницу, пальцы и рот у нее блестели от жира и от нее пахло едой. Барбаре пришла в голову отвратительная мысль, что если бы она была сейчас свободна, то откусила бы кусок от Синди, как если б та была пухленькой маленькой курочкой.
А еще орал телевизор.
За ужином дети смотрели повторы старых телепередач. Позже, после того как они прибрались и Бобби ушел в свою комнату, чтобы вздремнуть, Синди села и стала смотреть вечерние шоу, одно за другим, выбирая в первую очередь те, в которых участвовали дети или животные, а потом перешла на более захватывающие и жестокие. Зачастую – возможно, просто ради осуществления исключительного контроля над всеми ручками телевизора – она переключалась с канала на канал, будто была в состоянии следить за всеми сюжетными линиями одновременно. В какой-то момент, во время длинного перерыва на рекламу, она отвлеклась и попыталась сыграть на пианино «Веселого крестьянина». У Барбары разболелась голова. Очевидно, что мысли девочки небрежно, легкомысленно перескакивали с одного на другое, ни на чем подолгу не задерживаясь. И она была тюремщицей, а Барбара – пленницей. Совершенно безумная ситуация.
 
Наконец, во время очень позднего телефильма, воцарилось спокойствие, и движение в гостиной прекратилось. Самолеты пикировали и стреляли. Умирали, непрерывно крича, японцы. Уцелевшие морские пехотинцы выстроились в боевой порядок и, предположительно, снова двинулись в бой. «Ориолс» обыграли «Атлетикс» со счетом 9 : 5 и сохранили лидерство. В Европе доллар снова подвергся атаке. Затем заиграл национальный гимн, сменившийся статическим шумом. Синди, видимо, давно уже уснула, не исключено, что на ковре. Бобби по-прежнему отсутствовал – вероятно, спал у себя в комнате, – и Барбара была по-настоящему одна.
Пришло время героизма и смелых поступков. Легкое движение пальцев, и внезапно появляется спрятанное лезвие бритвы; чик-шмык, и она свободна. К сожалению, такое случалось только в телевизоре. В реальной жизни жертвы оставались почти такими же, какими были прежде – жертвами.
Барбару поражало то бессердечие, с которым дети оставляли ее в таком состоянии. И с которым – что еще хуже, конечно же, – сторожили ее. Казалось, у них не было ни возможности, ни желания поставить себя на ее место или представить, насколько ей больно. У них не было богов – а если и были, то не милосердные и любящие. И у них не было героев, если только название «Свободная Пятерка» не подразумевало, что они обладают некоторой долей воображения. Они просто плыли по течению. Как и Синди, все они просто плыли по течению, функционируя с помощью своих автоматических, безотказно работающих домашних приборов, кредитных карт и платежных счетов. Взрослые им были не нужны и не принимались во внимание.
О, перестань, – сказала себе Барбара, испугавшись. Ты сходишь с ума. Все совсем не так. Да, это так. Почему нет? О боже. Она старалась не натягивать веревки. Так будет только больнее. Лежи спокойно.
Я пытаюсь, я пытаюсь.
Но если свое тело ей удалось ненадолго успокоить, то заставить замолчать разум она не смогла. Как у студента, изучающего основным предметом педагогику, голова у нее была забита всякой всячиной – от групповых потребностей и взаимодействий до гештальт-психологии (многое из этого так и не было усвоено). Барбара вынужденно осталась наедине со своими мыслями, которые не давали ей заснуть. Если б я только могла что-то сделать, – сказала она себе. Вместо этого на ум пришла мелодия из «Веселого крестьянина»:
 
 
Школьные деньки, школьные деньки,
 
Как же нам дороги они.
 
Учились мы писать, читать и считать
 
Под пение учительской указки… [2]
 
 
Прекрати, – снова сказала себе Барбара. Я хочу подумать. Как бы она ни пыталась переключиться, дурацкая мелодия продолжала играть у нее в голове:
 
 
Мальчик Антисептик и пёсик Фторхинол
 
в своем саду играли, и вдруг припрыгал Крол  [3].
 
 
Нет, я хочу подумать!
Но тщетно, мысли ускользали от нее. Барбара страдала морально и физически. С другой стороны, так она хотя бы не сможет зацикливаться на этой теме. Это было не ее поприще, в отличие от Терри.