Воин света (СИ)

С Мурашки мысль улетает в прошлое, в детские воспоминания и вдруг…
— Твою дивизию! — восклицаю я.
— Чего? — спрашивает Алик, глядя на меня в зеркало заднего вида.
— Да… забыл кое-что, — говорю я. — Всё нормально…Всё нормально….
Как ни смешно, действительно забыл. Можно так сказать. В моей новой, нанесённой, наслоённой памяти снова появляется Черненко в качестве генсека, сменяющего Андропова. Причём, царствует он довольно долго. Воспоминания, как всегда, туманные и отрывочные, но суть я ухватываю отчётливо. Блин! Блин! Блин! Почему всё постоянно меняется!
— А почему ты не позвонил сам? — Удивляется Горбач. — Через Гурко удобнее?
— Не столько удобнее, — улыбаюсь я, — сколько надёжнее. Я напрямую не смог дозвониться, вот и попросил его. Для него нет неразрешимых задач.
— Ну да, ну да, — мягко улыбается мишка гамми и смотрит своим фирменным ласковым, чуть растерянным взглядом. — Хочешь чай или кофе?
— Спасибо, Михаил Сергеевич, я не планирую отнимать у вас много времени. Просто хотел кое-что сказать.
— Слушаю тебя, — кивает он.
— Кое-что о будущем, о не слишком далёком будущем. К моему великому сожалению.
— Так-так…
— Все мы относимся с огромным уважением и огромной любовью к Леониду Ильичу.
— Правильно, — подтверждает Горби. — Это правда.
— Но против природы не устоять, и все мы смертны. Человек с первых мгновений своего существования, сразу после рождения, ещё и крикнуть не успев, уже начинает необратимое движение к смерти.
Он чуть хмурится и ничего не говорит.
— Ну, вы понимаете. Придёт когда-то горький час, когда мы вынуждены будем выбирать нового лидера и вождя. Не мы, а вы, разумеется.
Горбачёв становится заметно более напряжённым, твердеет и каменеет, будто неожиданная кончина внезапно прервала жизнь его собственного пышущего здоровьем тела.
— Так вот, — продолжаю я. — Хочу вам ответственно заявить, Медунова среди претендентов нет.
Он молча хлопает глазами. Жив, курилка.
— То есть вы можете его не опасаться.
— А с чего ты взял… — выдавливает он, растягивая губы в бесформенной улыбке.
— А с чего вы Ставропольские его жмёте и давите? Я, например, ничуть не сомневаюсь, что следующим генсеком будет Андропов.
Горбачёв невольно и нелепо озирается. Вот что имя суровое и свирепое с людьми делает.
— Михал Сергеевич, я говорю с вами откровенно и рассчитываю на ваше понимание и полную конфиденциальность. Пожалуйста, не передавайте мои слова Константину Устиновичу, да и другим товарищам тоже. Только Раисе Максимовне. А то они подумают, что вы их провоцируете. Возможно, вы и обо мне сейчас то же самое думаете.
Он продолжает смотреть на меня, плохо скрывая «охренение».
— Я здесь совершенно ни при чём, — наконец выдаёт он. — Я слышал, что у Медунова сейчас возникли проблемы… Прокуратура роет… А почему ты им интересуешься?
— У меня есть с ним некоторые общие точки пересечения. От вас скрывать не хочу. Но они никоим образом не касаются политических планов. Вот причина моего интереса и даже озабоченности ситуацией.
— Так это Черненко, — разводит руками Горби и улыбается. — Тут и думать незачем и не о чем. И Ставрополь здесь совершенно ни при чём. Личная месть и неприязнь. Вот и всё. Но я думаю, с твоими-то связями ты сможешь устранить это небольшое недоразумение.
Сучонок.
— Смогу, конечно, Михал Сергеич. Просто хотелось бы с миром и добром ко всем, понимаете меня? Не хочется никому больно делать.
— Да, — кивает он и поднимает указательный палец вверх. — Я это понимаю. И мне это очень нравится. С миром и добром. Думаю, ты многого сможешь своими руками и, откровенно говоря, в этой жизни.
Кличко на тебя нет…
— Хотелось бы, — соглашаюсь я. — Хотелось бы, Михаил Сергеевич.
— Мне нравится, что ты надёжный, прямой и открытый. И держишь слово. И на тебя можно положиться.
А это ты откуда взял? У меня что, на лбу написано? Не написано. Значит ты чего-то от меня хочешь. Я даже догадываюсь, чего. Ну-ну, послушаем…
— С тобой хорошо иметь дело, — продолжает он. — Я рад, что ты заглянул. И, как говорится, пользуясь случаем, хочу вернуться к тому, что мы уже обсуждали. К немке со связями. Помнишь, кстати, как хорошо мы в ГДР съездили?
 
— Конечно, помню. Историческая поездка была.
— Историческая, — подтверждает он. — Послушай, дело государственное и очень важное. Я считаю, что мы не должны сидеть на крючке у миллиардеров, у Рокфеллера этого. Нам нужна свобода, возможность принимать независимые решения и иметь полный контроль над ситуацией. Не чтобы контролировали нас, а чтобы контролировали мы. Ты меня понимаешь?
Конечно, понимаю, чего тут не понять, я в своей жизни не единожды подобные схемы расследовал. Тем более, здесь всё до примитива просто. И, ясен пень, мы должны контролировать размер своей маржи.
Ставим прокладку в виде неизвестной и, главное, офшорной фирмёшки и — погнали. Только успевай отфильтровывать разницу на багамский счёт.
Потоки будут двухсторонними — и продажа, и покупка — всё через эту корпорацию. Тому же Рокфеллеру или каким-то известным трейдерам, но через фильтр буквально.
Ну, а разве не этого мы хотели? Разве не пора вскочить на броневик и закричать голосом, полным ликования, немного при этом картавя: «Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась»?
Ура, товарищи!
Когда плоды сами падают тебе в руки, даже и радость не успеваешь испытать, какое уж тут наслаждение победой. Я вздыхаю.
— Вы совершенно правы. Эта немка уже приобретает стратегические товары в СССР. Она имеет опыт, связи на родине и держит под контролем важнейшие каналы поставок, работая в крупном финансовом центре Франкфурта.
— Каналы поставок! — кивает Горби.
Вот именно.
— И финансовые потоки, — уверенно заявляю я.
— И финансовые потоки! — повторяет он. — Ну, а как же?
В детальное обсуждение предстоящих экономических моментов мы не вступаем, оставляя их до будущего приезда Евы. Горби решается на личную встречу с ней. Ну, а что. Пусть так и будет. Деньги не пропадут, умножатся и вернутся обратно. А я прослежу, если жив буду…
Тем более, в свете последних воспоминаний, я уже не исключаю, что придётся возвращаться к первоначальному плану…
Когда я прихожу домой, обе Наташки уже здесь. Суетятся на кухне и накрывают на стол. За работой всегда приятно наблюдать, чего уж там. Если б я был султан, как говорится, то имел трёх жён.
— О, Егор, привет! — восклицает Наташка большая и, обняв, чмокает меня в щёку.
Наташка маленькая обхватывает меня за талию и прижимается, улыбаясь.
— Здравствуйте, Натальи, — весело говорю я. — Смотрите, что я приволок. Специально заезжал в «Прагу».
Ставлю на стол картонную коробку.
— Тортик? — спрашивают Наташки почти хором.
Смешно.
— Точно. Сегодня встречался с Горбачёвым. Тебе привет.
— Кому конкретно? — усмехается Наташка маленькая.
— Э-э-э… вам обеим.
— А у нас сегодня макароны по-флотски, — всплёскивает руками Наташка большая.
— Да? Ну что же… почему бы и нет, здорово.
— Это я захотела, — поясняет Наташка маленькая, — Когда ещё удастся такое поесть… Детство вспомнить.
— Родители не одобряют макарошки с фаршем? — улыбаюсь я.
— Да не в этом дело, — сдувает она локоны, опустившиеся на глаза, и тут же меняет тему. — Мухи больше не прилетали?
— Такие здоровые не попадались, — отвечает Наташка большая.
Мы усаживаемся ужинать тут же, прямо на кухне.
— Не пойдём в гостиную, — просит Наташка маленькая. — Посидим здесь, по-домашнему…
Ну, лады. Посидим.
— Куда родители пошли? — спрашиваю я.
— В «Сатиру». На «Проснись и пой» с Менглетом.
— Я в детстве тоже ходил с родителями, — говорю я. — У нас родственник осветителем работал… И сейчас, наверное, работает ещё. Тогда там Пельтцер играла.