Воин света (СИ)
Терминаторы дёргаются за ней, но через несколько секунд останавливаются, поняв безнадёжность затеи. А тачка летит вперёд, забирая вправо по большой дуге, и через несколько мгновений останавливается перед бармалеями, пытающимися убежать от справедливого наказания.
Двое из них устремляются к машине. Один заскакивает на заднее сиденье к Ферику, а вот второй успевает только дёрнуть переднюю дверь, потеряв время, обегая машину с передней стороны.
Но ждать никто никого не собирается. Счёт идёт на мгновенья и каждый сам за себя. Тачка срывается с места а несостоявшийся пассажир падает на асфальт и выпускает спасительную ручку двери.
Теперь спасения нет. Да, и хрен с ним. Сейчас меня интересует только Ферик. Честно говоря, я знаю, что мы должны его поймать, знаю, что он связался с моими врагами, знаю, что предал и попросту кинул. Я знаю, что верить ему нельзя, знаю, что мы больше не друзья и не партнёры. Я знаю так же, что должен хотеть, чтобы его настигла справедливая кара, но мне хочется, чтобы он спокойно ушёл.
Впрочем, от меня уже мало что зависит. Я оборачиваюсь на усилившийся шум и вижу взлетающий вертолёт. Дверь не закрыта, в проёме боец-терминатор с пулемётом.
Летающая махина взмывает ввысь и в одно мгновенье обгоняет машину Ферика. Разворачивается боком и открывает огонь. Бьёт по асфальту перед убегающими флибустьерами.
Тачка тормозит, уходит в занос и, меняя курс, предпринимает ещё одну попытку, которая заканчивается тем же результатом. А в третий раз… в третий раз машина не останавливается, а летит вперёд, подстёгиваемая жаждой жизни, готовой на смертельный риск.
Твою дивизию! Твою дивизию!!! Очередь прошивает капот и крышу. «Волжанка», тем не менее, летит дальше, но уже через мгновенье становится ясно, что это всего лишь агония.
Та-да та-да та-да та-да та-да та-да
Та-да-да-дам!
Люди гибнут за металл…
Машина останавливается и к звукам боя, и к звукам моторов добавляется протяжный и отчаянный вой клаксона. Твою дивизию…
К машине я подбегаю первым, рву заднюю дверь и сразу вижу Ферика. Встречаюсь с ним взглядом. В его глазах нет ни страха, ни отчаяния, ни смущения, ни сожаления. Я читаю в них только усталость. Огромную неподъёмную усталость.
Рубашка и пиджак его пропитаны кровью. Он что-то говорит или только пытается сказать, но я не слышу. На чуть усмехающихся губах лопаются красные пузыри.
— Ничего, Фархад Шарафович, ничего, — говорю я, склоняясь над ним, — потерпи дорогой, скорая помощь уже в пути, продержись немного. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, мы тебя подлатаем…
Он усмехается и закрывает глаза. К машине подбегают люди, подбегает и Злобин.
— Там полная тачка наркотиков! — кричит он. — Попались голуби!
Кто-то вытаскивает водителя из машины и резкий протяжный звук смолкает. Рядом с Фериком сидит белый как стена Джон.
— Гамарджоба, генацвале, — киваю я, не глядя на него.
Я отвожу Злобина на шаг в сторону.
— Леонид Юрьевич, Ферика надо в Склиф везти на вертолёте. На машине не доедет, видели, в каком он состоянии?
— Хочешь его спасти?
— Хочу, — признаюсь я.
Ферика аккуратно вытаскивают из машины, накладывают повязку и укладывают на носилки. Его затаскивают в вертолёт, и я впрыгиваю чрево этого летающего зверя вслед за ним.
Он находит меня взглядом и чуть улыбается., приподнимает руку, и я вкладываю в неё свою ладонь. Он легко сжимает её.
— Когда-то, — хрипит он, — я приходил к тебе в больницу, а теперь ты…
— Всё будет хорошо, пытаюсь подбодрить его я.
— Позаботься… — говорит он и в грохоте и шуме я скорее догадываюсь, о чём он говорит. — Позаботься… об Айгюль…
— Да вы ещё сами о ней позаботитесь, — с фальшивым оптимизмом улыбаюсь я.
— Позаботься… — просит он.
— Не беспокойтесь, я позабочусь, — киваю я, но он отрубается и уже не слышит.
От вертолётной площадки Ферика везут в приёмный покой на каталке. Я не отстаю, бегу за ним.
— Егор… — бормочет Ферик, произнося моё имя. — Иди сюда. Иди сюда…
— Стойте, стойте! — строго останавливает меня медсестра. — Вам нельзя!
— Я родственник! — вру я, но это не помогает.
— Куда его везут? — спрашиваю я.
— В смотровую. Вы давайте-ка, не суетитесь, ждать придётся долго.
Я останавливаюсь, но когда санитары увозят Ферика и скрываются за дверями, ведущими в длинный коридор, я предпринимаю попытку пробраться туда вслед за Матчановым.
Открываю дверь и замечаю, куда его везут. Через несколько секунд каталку оставляют у стены и уходят. У стены… Значит времени катастрофически мало, похоже, сейчас его повезут дальше.
Воспользовавшись паузой, я влетаю в коридор, подхватываю с крючка на стене белый халат и лечу к Ферику. Он открывает глаза и узнаёт меня.
— Послушай, Егор… — говорит он. — Я тебе должен рассказать что-то очень и очень… важное. Да. Послушай… Когда меня взяли… помнишь… Послушай, когда меня взяли… не сейчас, а тогда… Я должен сказать, ты слышишь? Подтверди, что слышишь…
— Фархад Шарафович, — начинаю я…
И в ту же секунду появляются медбратья.
— Вам нельзя, — накидываются они на меня, но мне в этот момент совершенно плевать на все запреты и…
— Егор, послушай, наклонись, — еле говорит он. — Послушай внимательно и… Я хочу сказать. Ближе, наклонись ближе, чтобы вообще ни один человек не слышал… В общем… я скажу, как так получилось…
Он прикрывает глаза.
— Да, тихонько отвечаю я. — Я слушаю.
Но Ферик молчит. Меня оттесняют подальше и, подхватив тележку, быстро, Ферика дальше по коридору. Я не отстаю и бегу за ними.
— Егор, — хрипит Ферик, выныривая из безвременья. — Егор, подойди. Подойди, прошу… Есть… кое-что важное… Ты должен знать…
23. Поехали, твою дивизию!
— Молодой человек, дальше нельзя! — шагает навстречу строгая докторица и даже вытягивает руку, как бы отгораживаясь от меня и давая понять, что шутки закончились.
— Да… дайте нам поговорить… — хрипит Ферик. — Дайте… мне сказать.
— Дело государственной важности, — очень серьёзно заявляю я, вытаскивая из кармана удостоверение.
— Для меня делом государственной важности является жизнь пациента, — сердито отвечает она.
— Дай мне пять минут, дочка… — слабо шевелит рукой Ферик.
Она раздражённо дёргает головой, резко разворачивается и идёт прочь, бросая персоналу:
— Готовьте операционную, а этого чтобы здесь не было.
— Фархад Шарафович… — начинаю я, не зная что и говорить.
Тут, в общем-то сказать нечего, всё прозрачно и…
— Егор, ты прости меня, — тихо произносит он. — Не за то, что ослушался, за это тоже прости…
— И вы меня простите…
Твою дивизию… сентиментальный мент. Я ведь хотел, чтобы он на передачу не явился, хотел в последний момент предупредить, выдернуть его из схемы, хотел, помимо наказания лаврушников, чтобы и он урок вынес. Чтобы понял, что меня нахеривать нехорошо и безнаказанно это проходить не будет.
Я принял решение, что Ферика из всех дел вывожу. Но вот этого всего я не планировал. Стрелять, арестовывать, пускать кровь не собирался я. Планировал убрать его из схемы перед самой сделкой. И если бы он не затихарился в последние пару дней, ничего бы этого не случилось. Да только всё пошло совсем не так, не через то место пошло. Совсем не через то.
— Да… — вяло машет он рукой. — Ты вообще в праве был меня на крючьях подвесить. Гнилой я, Егор, ненадёжный. Всё за башлями гнался… Надо было слушать тебя, молодой ты, да мудрый. Не то что я, старый баран.
Он замолкает и переводит дух. Каждое слово даётся ему с большим трудом…
— На тот свет деньги с собой не возьмёшь, — чуть кивает он, облизывая пересохшие губы. — И у гроба карманов… нет…
Он закрывает глаза и некоторое время лежит, не подавая никаких признаков жизни. Каталка стоит в большом зале, ярко освещённом холодным светом флуоресцентных ламп. Лампы эти издают раздражающий и нервирующий звук, тонкий электрический звон, как зуд.