Квинканкс. Том 2
— Вы — юрист?
— Да, поверенный в суде. Полагаю, вас удивляет, что знание законов не помогло мне самому избежать здешних стен. Дело в том, что законы и процедуры, касающиеся умопомешательства — в особенности применительно к канцлерскому суду, — начисто лишены логики, несправедливы и с легкостью могут быть перетолкованы в недобросовестных Целях. Подобно вашему отцу, я имел несчастье подпасть под канцлерский суд в качестве помешанного — горше судьбы и не представить, поверьте мне.
— Но откуда вам так хорошо известна история моего отца?
— По прибытии сюда он рассказал мне все — причем столь убедительно, что я ни на секунду не усомнился в его правдивости.
— Однако если тогда он находился в здравом уме… — Тут я запнулся.
— Как это согласуется с несчастным существом, которое вы видели вчера вечером? — мягко продолжил пожилой джентльмен. — Ответ более чем прост. Алабастер с прислужниками поставили задачу свести его с ума: это Хинксман — тот самый, высоченный, — Рукьярд и прочие, хотя Стиллинг-флита я исключаю — в нем, по-моему, какие-то крупицы человечности еще сохранились.
— Что? — переспросил я. — Как здорового человека можно лишить ума?
— Как? Не спрашивайте. Поверьте мне на слово: сводить с ума умственно полноценных для блюстителей психиатрических заведений не менее прибыльно, нежели пользовать действительно больных. С ума сводить удается куда чаще — и гораздо легче, так что я то и дело спрашиваю себя: быть может, мы все безумны, а здравомыслие есть не что иное, как всеобщая договоренность о правилах безумного поведения. В голове вашего юного отца ясный рассудок и помрачение ума мешаются самым причудливым образом.
Юного? Я был потрясен. Ему должно быть не меньше тридцати пяти-тридцати шести лет!
— Но даже у него, — продолжал мистер Ноллот, — бывают периоды относительного просветления. — Дрогнувшим голосом он добавил: — Лучше бы их не было.
— Почему вы так говорите?
Помолчав, мистер Ноллот пояснил:
— Тогда он вспоминает о супруге, вашей матери. Вас не слишком опечалит, если вы мне расскажете, жива она и что с ней случилось?
На эту кроткую просьбу я не мог не отозваться — ив немногих словах рассказал историю матушки.
Мистер Ноллот вздохнул:
— Очень вам сочувствую, очень. Надеюсь, Питер никогда об этом не узнает. И даже о вашем существовании — уж простите мне такие слова: знаю, он радовался тому, что его короткий брак остался бездетным, и его отпрыскам не угрожают беды и позор. Боюсь только, что доктор Алабастер и Хинксман выложат ему все и о вас, и о вашей матушке, едва разум его прояснится. Ваше присутствие поможет им осуществить сразу несколько целей, — с горечью заключил мистер Ноллот.
— Каких целей? Что они против меня замышляют? Мистер Ноллот ответил не сразу:
— Вы понимаете, насколько выгодна родственникам вашего отца ваша смерть?
— Конечно понимаю! — воскликнул я. — Именно благодаря кодициллу, приложенному к завещанию моего прапрадеда, которое мистер Эскрит…
К моему удивлению, мистер Ноллот меня перебил:
— Мне известно в подробностях, каким образом ваш дед приобрел его через посредство мистера Эскрита. Но скажите мне, что с ним сталось после того, как ваш отец вверил его на сохранение вашей матушке в гостинице в Хартфорде.
— Думаю, что кодицилл лишь совсем недавно перешел в руки семейства Клоудиров. — Я растолковал, каким обманным путем матушку удалось вынудить передать его мистеру Сансью (под маской Степлайта); я сказал, что не сомневаюсь в его пособничестве Клоудирам на пару с миссис Фортисквинс.
— Так, теперь мне понятно то, что я случайно подслушал. Они, должно быть, представили кодицилл в канцлерский суд, поскольку председатель Апелляционного суда менее чем через неделю намерен назначить над вами судебную опеку.
— Так, выходит, я не ошибся! — вскричал я, вспоминая свои догадки о важности моего появления в зале суда.
Мистер Ноллот попросил пояснений, и я вкратце изложил историю матушки и свою собственную вплоть до ее кончины, затем описал, каким образом попал в западню у дома Дэниела Портьюса и его жены; как меня обманом заставили поверить, будто я повстречал их по чистой случайности; как меня препроводили в зал суда, где многое из услышанного и увиденного повергло меня в замешательство; как Эмма лживо заверяла меня, что я волей закона определен под опекунство их семейства; как мне удалось установить их действительные имена; как я пытался бежать, но был пойман и привезен сюда.
— Тогда вам должно быть понятно, — задал мне вопрос мистер Ноллот, — что по вашей кончине ваш дедушка, Сайлас Клоудир, незамедлительно унаследует имение Хафем? — Я кивнул, и он продолжил: — Вот почему Питера всегда так заботила безопасность вашей матушки. План Клоудиров близок к осуществлению: из того, что мне удалось подслушать, ясно, что они поручили доктору Алабастеру либо с вами разделаться, либо гарантировать подлинность вашего умопомешательства до того, как председатель суда подпишет судебное распоряжение, а иначе Момпессоны предложат ему передать вас на попечение другого доктора. Посему на разрешение вопроса остается всего неделя.
— Но неужели у судьи не зародятся подозрения, если я… — возразил я, не сумев докончить фразы.
— Не зародятся, — задумчиво проговорил мистер Ноллот. — Взгляните на дело его глазами. Он видел вас в зале суда больным и растерянным. Позднее два мировых судьи обследовали вас, что и требовалось, и подписали заключение о вашем содержании под замком, факт вашего безумия они готовы засвидетельствовать. Ибо как вы себя вели? Бросали собственному семейству нелепые обвинения, отказывались от еды, утверждая, будто вас собираются отравить!
— И что же, по вашему мнению, меня ждет?
— Комиссия по случаям умопомешательства, назначенная канцлерским судом, вероятно, вас освидетельствует и, надо думать, признает душевнобольным, о чем, полагаю, доктор Алабастер непременно позаботится, и если прошение Момпессонов будет отклонено, вам придется оставаться здесь неопределенно долго. Впрочем, не думаю, что при таком обороте событий вам позволят слишком долго задержаться на этом свете.
Оба мы какое-то время помолчали, потом мистер Ноллот произнес:
— Вам во что бы то ни стало нужно отсюда бежать — и как можно скорее. Но вот как?
Я собирался с ответом, но мистер Ноллот прошептал:
— Тише!
Поначалу я ничего не услышал, а потом различил донесшийся издали слабый звук, похожий на лязг металлической двери.
— Яллоп начал обход, — пояснил мистер Ноллот. — Мне нельзя задерживаться. Постараюсь прийти снова завтра вечером.
— Прошу вас, подождите одну минутку, — настойчиво попросил я.
— Да-да, я подумаю над планом вашего побега, — торопливо отозвался мистер Ноллот.
— Я не об этом. Скажите мне, почему вы верите в невиновность Питера Клоудира?
— Этот вопрос для вас важнее бегства?
— Да! Я не верю, что для меня найдется способ отсюда вырваться, но я должен знать правду, прежде чем…
Голос мой прервался.
— Я понимаю, — проговорил мистер Ноллот. — Постараюсь прийти к вам еще раз.
Не добавив больше ни слова, он отодвинулся от решетки — и, хотя я приник ней лицом вплотную, пытаясь проводить его взглядом, он уже исчез в дальнем конце коридора. Я чувствовал себя обессиленным, однако волнение и встревоженность прогнали сон.
Новый день был похож на предыдущий: Рукьярд принес еду и воду, до которых я не дотронулся, отдав предпочтение хлебу, который мистер Ноллот просунул мне через решетку.
Поздно вечером он, к моей радости, опять появился у двери с хлебом и водой для меня.
— Я пытался придумать, как устроить ваш побег, — начал он, — но пока без толку.
— Мистер Ноллот, умоляю вас: расскажите мне все, что вы знаете о смерти моего дедушки.
— Если вы этого желаете… Но сначала опишите, что вам известно о происходившем в ночь убийства?
Я передал то, о чем прочитал в матушкином дневнике, и добавил, что хотя читал его только один раз, но он прочно запечатлелся в моей памяти.