Осознание (СИ)

Я не могла ему помочь или подсказать. Да и мысль что шрамам надрали задницу партизаны не вызывала во мне ничего кроме странного удовлетворения. Наверное, я просто не отождествляла тех, кого там Василий отправлял к предкам с теми, кого я тут кормила и кому на стол подавала. Но я смогла изобразить озабоченность на лице и спросила:
- Вам сильно попадет? Сомов рассмеялся и сказал:
- Во-первых, попадет не то слово, а во-вторых, все-таки называй меня на «ты». От твоего «вы» с тобой даже говорить не хочется. - Я улыбнулась, и он объяснил: - Говорю же, максимум что сделают, это досрочно на фронт перебросят. Там тоже все, не хорошо. Глядящие, как-то договорились с северянами, кажется за грядущие территориальные уступки, что те усилят помощь не только материальную, но и выделят значительный экспедиционный корпус. По крайней мере, наше наступление остановлено, и командование приказало готовиться к зимовке. А штаб помимо прочего уже начал планирование весенней компании. Сейчас, представляешь, когда еще и зима-то не началась и от глядящих всяких сюрпризов ждать можно!
Он выглядел изумленно расстроенным, и я ничем не в силах ему помочь просто сказала, чтобы он вызвал меня, когда закончит ужин, и я уберу посуду. Он кивнул и, кажется, с сожалением отпустил меня.
Это было месяц назад. За это время и на фронте случились неприятные для шрамов изменения, да и партизаны словно и не собирались на зиму успокаиваться. Больше того, если на фронте подтвердилось, что северяне теперь воюют на стороне глядящих, и воюют очень хорошо, тесня шрамов, где только можно, то партизаны вообще обнаглели и, захватив несколько населенных пунктов, буквально не скромничая, жили в них и удерживали. Даже показательное уничтожение одного села резонансным обстрелом, ничего не дало кроме стихийного возмущения жителей по всей волости. Ведь партизан-то в селе было от силы сорок-пятьдесят человек, а село было не маленькое. Обжитое. Не менее тысячи мирных поселян распалось в пыль по воле разъяренного дерзостью Василия командования. А партизаны, видя такое, оставили некоторые села, чтобы не подвергать их опасности и теперь имели там не скрываемую никем поддержку от местных. В общем, то чего боялся когда-то Морозов, медленно и верно набирало мощь. Василий делал все возможное, чтобы удержать поддержку простых людей. А шрамы казалось, задались целью, просто со всеми перессорится. Они еще вели себя не как хозяева в завоеванной стране, но уже и лоск и блеск мнимых освободителей с них начинал сходить. В соседней районе, в связи с активностью партизан шрамы сделали то чего от них никто не ожидал. По стопам глядящих они ввели комендантский час. Народ взвыл. Осталось только трудовые лагеря ввести, где будут работать нарушители режима и все. Готово. Новые глядящие. Но если старые, так или иначе, не вмешивались в жизнь людей соблюдающих правила и указания, то шрамы даже тут начали наступать на грабли. Они вместо рекрутерского набора решили загребать в свои ряды всех без разбору мужчин от семнадцати и до сорока пяти лет. И побежали первые недовольные, куда глаза глядят. Оставалось совсем немного, чтобы бы убегая от шрамов люди, начали присоединяться к партизанам.
Так уж получалось что, познакомившись с несколькими молодыми офицерами штаба Сомова, я, не участвуя в событиях, за вечерние посиделки узнавала обо всей жизни в стране, словно сама в ней активно участвовала. И мне все было интересно. Не только война. А ребятам нравилось мне рассказывать. Иногда мне начинало казаться, что все свое свободное время они проводят в столовой ожидая, когда я освобожусь от массы своих дел, которые я добровольно взвалила на себя. И как же они были рады мне. Они словно светиться начинали с моим появлением.
Один вечер мне особенно запомнился. Повара давно, ушли к себе. Солдатики разносчики еще сидели на кухне и чистили на завтра картофель. А в зале собралось человек двадцать моих знакомых и я, сидя во главе стола весь вечер пила с ними вино и слушала забавные истории. Сидевший справа от меня молодой капитан с грудью усеянной орденскими отметками, просто не скрывал заинтересованности в более близком знакомстве со мной. Ухаживал за мной, подливал вина. Бегал как мальчик к себе в комнату и обратно, чтобы принести мне шоколад и настоящие пирожные. Он оказался, как и я, сладкоежкой и хоть и скрывал это почему-то от своих приятелей, но в город в частную кондитерскую за сладким бегал исправно.
 
Я была в тот вечер почти счастлива. Сладкое вино, сладкие угощения. Отличная музыка времен до Последней ночи, льющаяся из динамиков большого магнитофона. Я эту музыку не помнила уже, и она мне казалась чем-то новым и неестественно ярким. Я уже не сильно следила, как себя веду, и когда капитан пригласил меня танцевать, с удовольствием отозвалась. Танцевал он классно. Ни разу не дал сбиться ни мне, ни себе. Только вот я танцевать медленные танцы практически не умела. Разве в интернате этому можно было нормально научиться? И я больше краснела, чем получала удовольствие, танцуя с ним. Офицеры, что оставались за столом тактично в нашу сторону не пялились лишь украдкой поглядывали и я замечала их веселые взгляды. Смущаясь, я вернулась за стол, где снова мы пили, смеялись и слушали любого, у кого находилась история под настроение.
Капитан уже за полночь проводил меня к моей комнате, и мы долго прощались с ним под недовольными взглядами дежурного офицера и солдат недалеко по коридору у лестницы охранявшим вход.
Я понимала достаточно ясно, что он хочет, чтобы я пригласила его к себе. И в отличии от других моих знакомых мужчин его нисколько не смущало, что я так молода. Я не стала его обижать, тем более что и сама чувствовала довольно сильное влечение к нему и на прощание, выждав момент, когда охрана будет занята, спешно прибывшим курьером, украдкой поцеловала его. Как он краснел. Как он глубоко стал дышать, наверное распаляясь и ожидая большего. Я, не сдержавшись, рассмеялась, а он, улыбаясь, требовал повторения. Но я помахала ему пальчиками и прямо перед носом закрыла дверь. Защелкнув замок, я еще долго лежала на кровати, и пьяные мысли будоражили меня и просили хоть что-то сделать с возникшим сильным возбуждением. Даже утром вставая с постели, я еще продолжала улыбаться, вспоминая свои странные чувства к этому молоденькому капитану и его очаровательное смущение от моего поцелуя.
Признаться к тому времени образ Артема у меня уже достаточно померк, чтобы я вспоминала о нем слишком часто или вообще думала о нем. Он и остальные партизаны превратились в странную абстракцию, к которой я была не равнодушна, но и не испытывала уже такого сильного желания к ним присоединится.
Мне и со шрамами было неплохо. Мне нравилось дразнить молодых разносчиков, мне нравился добрый Сомов, Я обожала нашего шеф-повара, что учил меня готовить необычные блюда. Но больше всего мне нравились выдержанные, аккуратные и предупредительные молодые офицеры штаба. Мне нравились их взгляды, мне нравились их обращения со мной, и конечно мне нравилось немного заигрывать с ними.
Эти мои маленькие развлечения, или как сказал бы Артем кокетства, страшно распаляли многих. Достаточно было за ужином задержаться у столика с молодыми лейтенантами, и капитаны держащиеся отдельно уже во все глаза смотрели, как я улыбаюсь, как смеюсь от их безобидных шуток. Потом я подходила с подносом или просто спросить как понравился ужин, господам офицерам, к капитанским столикам и уже лейтенанты, отрываясь от еды косились в нашу сторону. И только старшие офицеры, старой армейской школы, просто улыбались, когда я оказывала им знаки внимания.
Мне было иногда так смешно с того, что я сама делаю, и как на это реагируют эти все вояки. Эти непобедимые шрамы. Иногда мне казалось, что я и самого Сомова смогу охмурить и лишить покоя. Но я с ним все-таки не рисковала. Слишком хороший дядька сам по себе и слишком занятый, чтобы на мои глупости обращать внимание.
В тот вечер сразу после ужина сверху спустился денщик генерала и попросил подать тому ужин. Притворно вздыхая, я под улыбки солдатиков-разносчиков стала готовить поднос. После того как я заставила его тарелками, стаканчиками и графином, я выбрала из вернувшихся со стирки чистые полотенца. Уложила их так же на поднос и поправив подаренный мне одним лейтенантов ободок перед зеркалом, сказала, чтобы меня не ждали. Мол, ушла к генералу на всю ночь. Денщик и разносчики засмеялись, а повар с усмешкой покачал головой. Он тяжело привыкал к моим пошлым иногда шуточкам.