Осознание (СИ)
- Правильно, вы свободные люди будете топить в крови всех и вся чтобы доказать какие вы свободные и как ненавидите тех, кто пусть своими методами, но делал больше чем вы, и страну не разбазаривал!
Я не поняла сама как сорвалась на злость и, поднявшись стремительно вышла вон. Я даже за свой кофе не расплатилась, хотя и надо было бы. Он нагнал меня только уже на выходе из ресторана. До входа в корпус надо было немного пройти пешком.
- Замерзнешь, - Сказал он, мне, протягивая свою куртку.
- Тут три шага. - Сказала я, отказываясь, и доставая из кармана брюк сигареты, прямо в холе закуривая.
- Я тебя провожу. Я пожала плечами и вышла на снег и ветер.
Уже в холле своего корпуса я докурила и, потушив сигарету не обращая на Стасика внимания, стала подниматься к себе на этаж. Он шел за мной. Портье его не остановил и даже документы не спросил. Возле номера я повернулась к нему и спросила в лоб:
- Ты ко мне собрался что ли?
- А почему нет? - Спросил он и напомнил, что завтра выходной. - Просто, мне кажется, что тебе надо выговориться. Я посмотрела ему в глаза и, кивнув, впустила к себе в комнатку.
Всю ночь мы с ним говорили. Точнее говорила я, а он слушал. Он очень внимательно слушал. Я рассказала ему про родителей, чьи тела я лично с соседкой вытаскивала из дома боясь, что он обрушиться. Я рассказала, как меня семилетнюю сикуху не могли никуда пристроить. Все было разрушено, никому я была не нужна, и единственное место, где меня хоть как-то приняли, был чудом уцелевший интернат в этом городе. Я рассказала, как в интернате до двенадцати лет терпела издевательства взрослых девочек. Как я просто от счастья плакала, когда их всех в один прекрасный день выпустили в большой мир, и я смогла пройти по коридорам и этажам интерната, никого и ничего не боясь. Я даже про своего первого парня, с которым мы сделали это в тринадцать лет, рассказала. Стас был жутко удивлен, что у меня все так рано началось, но пришлось объяснить ему, что в интернате все немного раньше до этого доходят. Никуда не денешься. Рассказала, как мы прятались с ним в бельевой и на чердаках соседних домов. Как я сама его бросила. Не потому что нашла лучше, а просто бросила и все. Я же не знала, что он так мучиться будет. Чуть в петлю не полез. Как я успокаивала его и даже какое-то время делала вид, что у нас еще все может наладиться. Рассказала, как нас в суматохе собирали в бега, когда волна шрамов катилась неостановимо к городу. И про артобстрел рассказала, когда и так изувеченный резонансными ударами город буквально сотрясался от взрывов. Как мы все кричали и плакали пока нас вывозили из под обстрела. И вроде же даже вывезли.
Мы были в километрах двадцати от города, когда наперерез колонны выкатили прорвавшиеся вперед танки и как на учениях расстреляли колонну с беженцами. Я убегала, видя, как один только совсем мальчик, из охраны колонны, с автоматом упорно стрелял по бронированным машинам. Понятно, что без толку… но в памяти навсегда осталось как он плача от дыма, гари и бессилия из-за валуна палил, экономя патроны и провоцируя огонь на себя. Попавший очень меткий снаряд уничтожил и парня и валун, а я от очередного взрыва так оглохла и испугалась, что побежала не разбирая дороги. Поведала я, и как уже в нескольких километрах от разгромленной колонны меня схватили дезертиры глядящих. Этот момент я упомянула только вскользь. Я не могла еще и это подробно вспоминать и рассказывать. Но все равно я разревелась подойдя к этой теме. И долго ревела навзрыд, а Стас только держал меня за плечи и покачивал, словно маленькую успокаивал. Наверное, он так сестру свою спасал от мыслей и горя. Убаюкивал. Я отстранилась от его объятий и закурила прямо в номере. Я слишком много стала курить. И остановиться не было сил. Опять докурив чуть ли не до пальцев, я выкинула окурок в форточку и продолжила рассказ. Я рассказала про партизан, про своих друзей среди них. Про то, как меня там все любили, как мне казалось. Я рассказал про лечение в деревне. Про работу посудомойкой на шрамов. Про мою встречу с Морозовым и последующее возвращение к партизанам. В общем, я не упустила ничего и даже историю, вызвавшую улыбки у нас про поцелуй с капитаном я тоже рассказала. Странно. Я как курить не могла остановиться, так и рассказывать. И еще я подумала, что впервые в жизни вот так кому-то все рассказываю, ничего не скрывая, не приукрашивая. Да еще ведь Стас мне был совершенно незнакомым человеком. А я на него ушат всего этого вылила. Но он все выслушал и сказал мне в конце:
- Да, Саша, не позавидуешь. Но, вот ведь… Я даже не знаю, что сделать, чтобы тебе помочь. Тебе сейчас нужно остановиться. Тебе нужен покой. Хотя бы островок покоя в этом дурдоме.
Я кивала, ему, а сама смотрела за окно, где в свете фонаря над входом ветерок кружил легкий невесомый снег.
Он ушел от меня около пяти утра. Не было ни попыток от него поцеловать меня на прощание или хотя бы снова обнять, как на кровати, когда он меня успокаивал. И когда в обед в ресторане моя соседка спросила, как он в постели я, краснея, призналась, что у нас ничего не было. Он не поверила, но допрашивать не стала. Зато рассказала мне в подробностях, что делала со своим старым приятелем буквально в паре номеров от моего. Я краснела еще сильнее и давилась сосисками, чтобы не захихикать глупо.
Станислав пришел в ресторан вечером. Я уже вся извелась, думая, что он не придет в тот раз. Но он пришел, и сев рядом со мной и моей подругой предложил угостить нас вином. Пиво в ресторане было хорошим, его они сами делали, и мы с ней именно его и предпочитали в тот вечер, но и от привозного южного вина мы не отказались. Как-то бокал за бокалом, бутылка за бутылкой и я так захмелела, что позволила вывести себя танцевать, хотя в трезвом состоянии постеснялась бы. Но мы танцевали с ним, пока не умаялись и не вернулись за столик. Причем пока танцевали моя подруга снова выцепила в толпе у сцены своего приятеля вчерашнего и потащила с нами. Когда расплачивались по счету, этот ее друг медленно, но верно становившийся постоянным, даже поровну денег за счет оставил со Стасом, хотя и пил с нами не долго. Скоро после наших танцев соседка с другом тихо слились в номер, а я, оставшись со Стасиком, слушала уже его истории. Они были немного просты и без особого шарма, как любили рассказывать господа офицеры, но я в своем веселом настроении и с них смеялась. Стас казался мне отчего-то самым милым парнем встреченным мной в жизни.
Наутро я уже смогла рассказать, какой он в постели. Жалко только, что надо было спешить на работу, и со своей подругой я встретилась только, как обычно, поздним вечером в ресторане. Она хвалила меня, что не дала сбежать такому знатному мальчику от себя, но намекала, что останавливаться не стоит на достигнутом. Только в тот вечер я подумала, что она повернутая на сексе. Она всерьез убеждала меня, что в этих вот радостях и есть смысл жизни. Я, конечно, слушала и даже что-то отвечала, но подумала что мне еще очень далеко до такой стадии озабоченности этим вопросом.
В тот вечер ни в ресторане, ни в баре Стас не появился. Он просто завалился после полуночи в мою комнату с настоящим игристым вином и коробкой с пирожными. Я была в веселом смущении, и выставить его за порог не смогла. Язык не повернулся. И в ту ночь уже практически трезвая я смогла оценить счастье вот так усыпать рядом со своим мужчиной. С тем, кому ты не безразлична. С тем, кто может быть тебя любит. С тем чье тепло тебя успокаивает и дает надежду, что все плохое заканчивается.
Если бы не сон в ту ночь я бы вообще проснулась бы рядом с ним самым счастливым человеком в мире.
Сон пятый:Я тупо топила всю ночь щенят… больше сказать нечего…
Счастье даже когда оно полное не может быть долгим. Наверное, настоящее счастье длится всего мгновение, а потом идет лишь отголосок его. И когда уходит и этот отголосок чувство тоски от потери становится невыносимым. Словно тебя с небес возвращают на землю. Или даже закапывают под землю. В темноту беспросветную.