Осознание (СИ)

- Да фиг знает. - Сказал честно я и вернулся к теме: - Короче такую чушь я первый раз слышал. И еще он очень боится, что мы его отправим в район. Доктор сказал, что у него это до фобии доходит.
- А это он в Наташку влюблен. - Представила мне откровение Настя. - Она сама так говорит, да и он не отказывается. Вот уезжать и не хочет.
Вспомнив события того дня, странные взгляды Натальи и панический ужас перед отъездом этого горе-водолаза, я вдруг, как мне показалось, все понял и дико засмеялся.
- Ты чего? - улыбаясь, спросила меня Настя, подплывая поближе.
- Тогда все понятно. - Сказал я поворачивая к берегу. - А он нам радиация, мы ничего не понимаем, все вокруг идиоты…
- Погоди, я на воде полежу немного. - Попросила Настя и раскинув руки замерла на волнах. Жмурясь от яркого солнца, она спросила: - Ты его оставишь? Поддерживая себя на воде, я сказал:
- Теперь да. Куда же деваться. Что бы мне Наташка потом предъявляла, что я ее личную жизнь разрушил? Хватит мне ее обычных упреков. Совершенно серьезно Настя сказала:
- А она-то его не любит. Это он в нее влюблен. А она когда его перебинтовывает, аж вся от отвращения содрогается. Я видела. Он реально такой страшный. Все тело розово-буро-белое. В пятнах и шрамах уродливых. В общем, ночью приснится - трусами не отмахаешься нифига. Не зная смеяться или изображать сочувствие, я сказал с улыбкой:
- Его пожалеть надо. А ты издеваешься.
- Ты чего? - удивилась Настя. - Мне его жалко… Но он все равно страшный.
Мы не меньше сорока минут провели в воде, прежде чем решили выбираться. Лежа на траве на склоне я спросил у нее:
- А ты с ним говорила?
- С кем?
- С Владимиром. - Пояснил я.
- Да немного. Но давно. У него такой акцент прикольный был. Сейчас я когда к Наталье заглядывала, он уже чисто говорит.
- Акцент? - удивился я.
- Или не акцент. Просто он как-то не так слова в предложении ставил. Мне это не объяснить.
- Это у него от попадания молнией в мозгу что-то не так работать стало. - Сказал я. - Доктор говорил, что пострадавшие могут вообще разучиться говорить.
- Ааааа. - протянула с пониманием Настя, и я поднялся над ней. Протянув руку, и помогая ей, тоже подняться я заметил, как на нас завистливо смотрят заключенные. Я ненавидел, когда на мою жену пялились зеки. Еле сдерживаясь, я помог ей забраться в машину, а сам пошел к багажнику, где, скинув мокрые трусы, на голое тело натянул форменные брюки. Выжав белье я закинул его на заднее сиденье машины и стал одевать остальную форму. Застегнув на все пуговицы темно синюю рубаху с короткими рукавами и погонами, я не стал ее заправлять в брюки и натянув на босу ногу ботинки сел за руль.
- Подомной все сиденье мокрое будет. - Сказала Настя.
- Ничего, высохнет в такой-то жаре. Ты и сама высохнешь, пока доедем.
По дороге к дому нам встретилась мототележка с двумя глядящими развозившими обеды парень за рулем только руку поднял в приветствии, а второй завидев в машине Настю даже воздушный поцелуй послать успел гаденыш.
- Это что было? - спросил я целый майор и поглядел в зеркальце заднего вида: - Сгною нафиг в нарядах!
До самого дома Настя не могла успокоить свой смех. И только честная попытка не смотреть на меня возмущенно-изумленно-улыбающегося помогла ей не сгибаться от смеха. У дома она выскочила из машины все так же в купальнике и, держа свою одежду в руках, быстро забежала внутрь. Я, забрав мокрые трусы и крутя их в руке, выбивая влагу из ткани, закрыл машину и поспешил за ней.
Дома я с жадностью набросился на холодный суп, который Настя отменно готовила с уксусом и сметаной, и только за столом понял, как оголодал пока купался. Утолив голод, я привел себя в порядок перед зеркалом и направился к Василию, спросить, не нужна ли ему помощь, какая с его работами. Сидеть высиживать дома до шести вечера не хотелось совершенно. Настя, проводив меня, обещала вечером поехать со мной на лысые холмы и если не полетать вместе со мной, то хоть составить мне компанию.
Но вечером не получилось никуда съездить. Закончив разгрузку прибывших труб только к половине девятого, мы с моим помощником уже даже жить, не хотели не то, что куда-нибудь идти или тем более ехать. А все, потому что, не всех физический труд облагораживает. Нам он был противопоказан. А мы туда же полезли показать, что не просто руками водим, но еще ими работать умеем.
 
Лежа дома и страдая от растяжения спины, я требовал от Насти больничного ухода и кормления с ложечки, а вернувшийся из лазарета Василий предлагал меня быстро вылечить клизмой и внутривенным кормлением. Злой он, решил я тогда и как-то незаметно для себя уснул, так и не поужинав.
Сон пятнадцатый:
Мотаясь между домом и оградой, я отчаянно лаял на людей у забора, что уже довольно долго там торчали, что-то высматривая и негромко говоря. Хозяев в доме не было уже весь день, и я мало того, что оголодал так еще и эти с незнакомым запахом меня раздражали до безумия. Если бы они перелезли через забор, я бы с удовольствием оторвался, и ноги бы им искусал бы точно. Но те не спешили преодолевать преграду, словно выжидая, выйдет на мой лай кто из дома или нет.
Они отошли от забора, и я даже с разочарованием заткнулся, думая, что зря орал на них. Хоть кто-то был в округе. Не один все-таки.
Но через буквально пару минут, когда я очередной раз сделал виток от дома к забору, на траву позади меня что-то упало, и я шарахнулся в сторону опасаясь, что это дети запустили в меня в очередной раз камнем.
Но, заметив краем глаза, что над травой что-то подскочило не похожее на камень, я ринулся к этому и замер над здоровым куском колбасы. Почти такой же какой кормил меня иногда хозяин. Не веря и не понимая, откуда тут могла взяться колбаса, я с удовольствие запустил в нее зубы. Я целый день не ел. Я честно сторожил дом. Я заслужил эту колбасу, и с удовольствием чуть жуя, глотал ее.
Боль в животе схватила внезапно, когда я еще пил воду, запивая нежданное угощение. У меня бывало такое раньше только от сильного голода. Но сейчас то я наелся. Я был сыт, и от чего возникла боль, мне было непонятно. Я еще отпил воды надеясь, что боль утихнет, но она только сильнее разрослась и уже дошла до грудины. Повизгивая и страдая, я лег брюхом на траву и через мгновение приступ стал таким сильным, что я невольно скрутился на земле. Мне хотелось вцепиться в свой живот и вырвать эту боль. Но только я дернулся подняться, как понял, что не только встать на лапы не могу, но и дышать стало до невозможности трудно. Я зарычал, заскулил. Один раз залаял, пытаясь прочистить горло, словно я подавился.
Меня вырвало на траву, но я даже не подумал утереть морду. Я просто попытался доползти до крыльца в надежде, что хозяин мне поможет. Я и забыл, что хозяина нет дома.
Мое нутро, словно в конвульсиях дергалось, когда я дополз таки до ступеней. Я, уже отрыто скуля, просто умолял хоть кого-нибудь помочь мне.
И, наконец, я увидел людей, что перепрыгнули на мой зов через забор. Они шли ко мне. Они шли, чтобы помочь мне. Я даже пополз им на встречу.
Но люди только переступили через меня, и подошли к дверям. Когда они, достав странные палки и, подсунув их сбоку к двери, открыли дом, я уже терял сознание. Я последний раз зарычал, и даже не понял, каким жалобным оказался мой хрип, и, мучаясь от невыносимой боли, свернулся на траве. Через мгновение боль отпустила меня и я, тихо поскуливая, просто умер.
Война в наши поля-огороды пришла в августе. Аккурат перед уборочной. Пришла как-то скучно и обыденно. Ну, словно не война настоящая, а так… мероприятие ежевечернее. Сначала к нашему лагерю подобралась разведрота глядящих и потребовала предоставить место для ночного расположения идущей за ними дивизии. От слова «дивизия» в сочетании с «неубранный урожай» поплохело всем и даже мне. Больше всего испугался Василий вся карьера, которого зависела от вот этого урожая.