Вся правда о Муллинерах (сборник) (СИ)

Седрик не находил в этой схеме ни единой заусеницы, и ни единой заусеницы не возникло на протяжении долгой поездки до Луговой Долины. И только когда такси остановилось перед палисадником аккуратного кирпичного домика и он вышел из автомобиля, велев шоферу подождать («Подождать? — сказал шофер. — То есть как так — подождать? А, так вы сказали подождать!»), его начали одолевать сомнения. Когда же он поднял палец, чтобы нажать на кнопку звонка, им овладела леденящая неуверенность, и Седрик отдернул палец, словно бы успел вовремя заметить, что нацелен этот палец под ребро вдовствующей герцогини.
Может ли он предстать перед мисс Уотлинг в утреннем костюме и желтых ботинках? С величайшей неохотой он сказал себе, что нет, не может. Он вспомнил, как часто писала она под его диктовку письма в «Таймс», порицающие современное пренебрежение к искусству одеваться, и одна половинка его мозга зашла за другую при мысли о выражении, которое появится на ее лице, если она увидит его сейчас. Эти поднятые брови… эти презрительно изогнутые губы… эти ясные невозмутимые глаза, излучающие брезгливость сквозь ветровые стекла в черепаховой оправе.
Нет, он не в силах предстать перед мисс Уотлинг.
Что-то вроде тупой покорности судьбе овладело Седриком Муллинером. Он увидел, что продолжать борьбу бесполезно. И уже собрался возвратиться в такси и начать трудоемкое объяснение с шофером на тему своего желания вернуться в Олбени («Но я же возил вас туда, а вам там не понравилось», — словно услышал он шоферский голос), как вдруг его слух поразило раздавшееся совсем рядом внезапное громкое бульканье, которое могла бы испустить свинья, захлебываясь в чане со столярным клеем. Это был чей-то храп. Он обернулся и увидел возле своего локтя окно с рамой, поднятой до самого верха.
День этот, следовало мне упомянуть, был удушливо жарким. Это был один из тех дней, когда владельцы пригородных домиков, удержав душу в теле при помощи ростбифа, йоркширского пудинга, вареного картофеля, яблочного пирога, сыра чэддер и бутылочного пива, удаляются в гостиные, чтобы соснуть часок-другой для восстановления сил. Именно подобный владелец, и к тому же за подобным занятием, являл собой главную достопримечательность комнаты, в которую заглядывал мой кузен Седрик. Это был крупный, дородный экземпляр, который возлежал в кресле, прикрыв лицо носовым платком и разместив ноги на другом кресле. Ноги эти, увидел Седрик, были облачены лишь в лиловые носки. Принадлежавшие домовладельцу ботинки стояли рядом с ним на ковре.
Седрика бросило в жар, будто он в ванной нечаянно уперся спиной в горячий радиатор: он обнаружил, что ботинки эти — черные.
В следующий момент, словно увлекаемый необоримой силой, Седрик Муллинер бесшумно проскочил под поднятой рамой в окно и пополз на четвереньках по полу. Его зубы были стиснуты, глаза горели странным огнем. Если бы не цилиндр у него на голове, он был бы почти точным подобием охотничьего гепарда, выслеживающего добычу в индийских джунглях.
Седрик продолжал красться вперед. Для человека, который никогда ничем подобным не занимался, он демонстрировал поразительную сноровку и находчивость. Более того, окажись здесь случайно гепард, на которого он так походил, животное, без сомнения, позаимствовало бы у него на будущее пару-другую полезных приемов. Дюйм за дюймом он беззвучно продвигался вперед, и вот его зудящие пальцы почти сомкнулись на ближнем ботинке. Однако в этот миг сонное безмолвие летнего дня нарушил звук, который ударил по напряженным нервам Седрика так, будто Г. К. Честертон [13] упал на лист жести. На самом деле на пол упал всего лишь его собственный цилиндр. Однако этот стук чуть не оглушил Седрика — в такое нервическое состояние ввергли его недавние события. Одним беззвучным пружинистым прыжком — поразительным для человека с его объемом в талии — он укрылся за спинкой кресла.
Прошла бесконечная минута, и Седрик уже думал, что все обошлось. Спящий, казалось, не проснулся. Затем раздалось кряхтение, тяжелое тело приподнялось и приняло вертикальное положение, огромная рука протянулась в дюйме от головы Седрика и нажала на кнопку звонка в стене. Вскоре дверь отворилась, и вошла горничная.
 
— Джейн, — сказал обитатель кресла.
— Сэр?
— Меня что-то разбудило.
— Да, сэр?
— Мне показалось… Джейн!
— Сэр?
— Что делает на полу этот цилиндр?
— Цилиндр, сэр?
— Да, цилиндр. Очень мило! — ворчливо сказал владелец дома. — Я приготовился освежиться, вздремнув часок, и не успел даже глаз сомкнуть, как комнату завалили цилиндрами. Я уединился тут, дабы отдохнуть в тишине, и без малейшего предупреждения оказываюсь по колено в цилиндрах. С какой стати здесь взялся цилиндр, Джейн? Я требую исчерпывающего ответа.
— Может быть, его положила тут мисс Мэртл?
— С какой стати мисс Мэртл стала бы заваливать дом цилиндрами?
— Да, сэр.
— То есть как — «да, сэр»?
— Нет, сэр.
— Отлично! В следующий раз думайте, прежде чем говорить. Уберите этот головной убор, Джейн, и позаботьтесь, чтобы меня больше не беспокоили. Дневной отдых мне абсолютно необходим.
— Мисс Мэртл сказала, чтобы вы выпололи сорняки в палисаднике.
— Мне этот факт известен, Джейн, — с достоинством произнес обитатель кресла. — В надлежащий срок я проследую в палисадник и займусь прополкой. Но сначала я должен завершить свой дневной отдых. Нынче июньское воскресенье. Птички спят на деревьях. Мастер Уилли спит у себя в спальне, как предписал доктор. И я тоже намерен поспать. Оставьте меня, Джейн, забрав с собой цилиндр.
Дверь закрылась. Владелец дома погрузился в свое кресло, ублаготворенно крякнул, и вскоре вновь загрохотал его храп.
Седрик воздержался от опрометчивой спешки. Он на горьком опыте учился осторожности, которую бойскауты постигают еще в колыбели. Примерно с четверть часа он оставался там, где был, скорчившись в своем тайнике. Затем храп достиг крещендо. Он обрел поистине вагнеровскую мощь, и Седрик решил, что можно без опаски приступить к действию. Он снял левый желтый ботинок и, бесшумно выползши из своего убежища, схватил черный ботинок и надел его. Ботинок сидел на ноге как влитой, и в первый раз Седрик ощутил нечто похожее на радость свершения. Еще одна минута, одна малюсенькая минута, и все будет в ажуре.
Едва эта бодрящая мысль успела промелькнуть у него в голове, как с внезапностью, от которой сердце Седрика едва не выбило ему передний зуб, тишина вновь нарушилась — на этот раз могло показаться, что Соединенный флот Великобритании, проводя маневры на траверзе Нора, дал залп из всех орудий. Миг спустя Седрик уже трепетал в своей нише за креслом.
Спящий подскочил и проснулся.
— Женщин и детей первыми в шлюпки! — скомандовал он.
Затем вновь появилась рука и нажала на кнопку звонка.
— Джейн!
— Сэр?
— Джейн, эта чертова оконная рама снова сорвалась. В жизни не видывал ничего подобного оконным рамам в этом доме. Стоит мухе на них сесть, и сразу хлопаются вниз. Подоприте ее книгой или чем нибудь по своему вкусу.
— Да, сэр.
— Скажу вам еще кое-что, Джейн, и можете повторять направо и налево, что я это сказал. В следующий раз, когда мне захочется спокойно подремать часок-другой, я устроюсь поближе к паровому молоту.
Горничная удалилась. Владелец дома испустил тяжкий вздох и снова раскинулся в кресле. И вскоре в комнате опять загремел «Полет валькирий».
После чего с потолка начал доноситься стук.
Это был усердный, превосходный стук. Седрику показалось, что в комнате наверху немалое число большеногих людей бьют чечетку, и его возмутил эгоизм, позволивший им предаться этому развлечению в такое время. Обитатель кресла зашевелился, а затем сел и протянул руку к звонку таким привычным движением.
— Джейн!
— Сэр?
— Слышите?
— Да, сэр.
— Что это?
— По-моему, сэр, это мастер Уилли отдыхает по-воскресному.