Вся правда о Муллинерах (сборник) (СИ)
Тем не менее Мэртл Уотлинг не была совсем уж лишена женского любопытства.
— Что вы тут делаете, мистер Муллинер? — осведомилась она.
— Что-то кусает меня за ногу! — вскричал Седрик.
— Вероятно, Смертный Грех, — сказала мисс Уотлинг, знаток христианского вероучения. — Почему вы стоите здесь в этой несколько скованной позе?
— Рама упала, когда я выглядывал в окно.
— Зачем вы выглядывали в окно?
— Проверить, можно ли выпрыгнуть.
— Зачем вы хотели выпрыгнуть?
— Я хотел выбраться отсюда.
— Зачем вы забрались сюда?
Седрику стало ясно, что ему придется поведать свою историю. Все в нем восставало против этого, но, если промолчать, Мэртл Уотлинг простоит тут до заката, произнося вопросительные предложения, начинающиеся с «зачем». Хриплым голосом он рассказал ей все.
Когда Седрик закончил, девушка несколько секунд молчала. На ее лице появилось задумчивое выражение.
— Вам, — сказала она, — необходим кто-нибудь, кто будет за вами присматривать.
Она опять помолчала.
— Хотя такая задача не всем по плечу, — добавила она задумчиво, — но я готова за нее взяться.
Жуткое предчувствие оледенило Седрика.
— О чем вы? — ахнул он.
— Вам необходима, — сказала Мэртл Уотлинг, — жена. Я уже некоторое время рассматривала этот вопрос со всех сторон, и теперь мне все ясно. Вам следует вступить в брак. Мистер Муллинер, я вступлю с вами в брак.
Седрик испустил придушенный крик. Так вот что означал взгляд, который последние недели он время от времени перехватывал в обрамленных стеклами глазах своей секретарши.
По песку дорожки заскрипели шаги. Раздался голос — голос спавшего в кресле. Он явно пребывал в недоумении.
— Мэртл, — сказал он, — как тебе известно, я не из тех, кто поднимает шум по пустякам. Я принимаю жизнь такой, какая она есть, не страшась невзгод. Но мой долг предупредить тебя, что в этом доме действуют потусторонние силы. Атмосфера стала абсолютно зловещей. Из ничего возникают цилиндры. Черные ботинки становятся желтыми. А теперь еще этот водитель… шофер такси… Я не разобрал вашего имени. Ланчестер? Мистер Ланчестер — моя дочь Мэртл. А теперь мистер Ланчестер уверяет меня, что его пассажир некоторое время тому назад вошел в наш палисадник и мгновенно исчез с лица земли, после чего его никто не видел. Я убежден, что тут действует некое малоизвестное тайное общество и что номер семь, вилла «Настурция», принадлежит к тем домам, которые показывают в мистических пьесах, где из темных углов доносятся стоны, а там-сям мелькают загадочные китайцы, многозначительно жестикулируя и… — Он оборвал свой монолог, испустил вопль отчаяния и выпучил глаза. — Боже великий! Что это?
— Что — это, папа?
— Вот это. Эта бестелесная голова. Это лицо без туловища. Даю тебе слово чести, что сбоку этого дома торчит отрубленная голова. Подойди ко мне. Отсюда ты ее увидишь яснее.
— Ах это? — сказала Мэртл. — Это мой жених.
— Твой жених?
— Мой жених. Мистер Седрик Муллинер.
— Он на этом и кончается? — изумленно спросил таксист.
— Внутри дома есть еще, — сказала Мэртл.
Мистер Уотлинг, несколько успокоившись, внимательно рассматривал Седрика.
— Муллинер? Вы тот тип, у которого работает моя дочь, так?
— Я — он, — сказал Седрик.
— И вы хотите жениться на ней?
— Конечно, он хочет жениться на мне, — сказала Мэртл, опередив Седрика.
И внезапно что-то внутри Седрика словно сказало: «А почему бы и нет?» Правда, если он порой и помышлял о браке, то лишь с тем ледяным ужасом, который испытывают все холостяки средних лет, когда в минуты депрессии подобная мысль закрадывается им в голову. Правда и то, что, попроси его кто-нибудь составить спецификацию приемлемой невесты, он набросал бы портрет, отличающийся от Мэртл Уотлинг во многих и многих отношениях. Но в конце-то концов, подумал он, глядя на ее волевое компетентное лицо, с такой женой он, во всяком случае, будет огражден и укрыт от мира, и больше ему никогда не придется терпеть то, что он терпел весь этот день. В целом очень даже неплохо.
И еще одно соображение. Пожалуй, самое решающее для человека с такими воинствующими республиканскими взглядами, как Седрик. Что бы там ни говорили о Мэртл Уотлинг, она не была членом безответственной и бессердечной аристократии. В ее семье не было ни суссекских Булей, ни хантсфордширских Хилсбери-Хепуортов. Она происходила из пригорода Лондона, из доброй солидной семьи, по мужской линии состоящей в родстве с Хиггинсонами (Тэнджерин-роуд, Уондсворт), а по женской — с Браунами из Бэркли, Перкинсами из Пекхема и с Вуджерсами — уинчморхиллскими Вуджерсами, а не со сбродом из Пондерс-Энда.
— Это мое заветнейшее желание, — сказал Седрик негромким твердым голосом. — И если кто-нибудь любезно освободит мою шею от этой рамы и даст пинка этой мерзкой кошке — или кто там царапает мою ногу, — мы сможем расположиться поудобнее все вместе и обсудить, что к чему.
Неприятности в Кровавль-Корте
Поэт, проводивший лето в «Отдыхе удильщика», только-только принялся читать нам свой новый венок сонетов, когда дверь зала распахнулась и в нее вошел молодой человек в гетрах. Вошел он молниеносно и потребовал пива. В одной руке он держал двустволку, в другой букет из освежеванных кроликов. Кроликов он шмякнул на пол, и поэт, умолкнув на полуслове, обратил на них долгий взыскующий взгляд. Затем, болезненно сморщившись, слегка позеленел и закрыл глаза. И только когда стук захлопнувшейся двери возвестил об отбытии охотника, он снова ожил.
Мистер Муллинер сочувственно посмотрел на него поверх горячего шотландского виски с лимоном.
— Вам, кажется, нехорошо? — сказал он.
— Немного, — признался поэт. — Легкий приступ недомогания. Возможно, это чисто личная идиосинкразия, но, признаюсь, я предпочитаю кроликов в более полном издании.
— Многие впечатлительные души, делящие ваше призвание, придерживаются таких же взглядов, — заверил его мистер Муллинер. — Как моя племянница Шарлотта, например.
— Все мой темперамент, — сказал поэт. — Не терплю мертвых созданий, и тем более когда они, как вышеупомянутые кролики, столь очевидно, столь — сказать ли? — наглядно претерпели Великую Перемену. Дайте мне, — продолжал он, пока его лицо утрачивало зеленоватый оттенок, — дайте мне жизнь, радость и красоту.
— Вот так говорила и моя племянница Шарлотта, — сказал мистер Муллинер.
— Как ни странно, именно эта мысль вдохновила второй сонет моего венка, к которому теперь, когда этот юный джентльмен с портативным моргом покинул нас…
— Моя племянница Шарлотта, — сказал мистер Муллинер с мягкой твердостью, — принадлежала к тем кротким, мечтательным, взыскующим девушкам, которые, как мне иногда кажется, располагая более чем достаточным доходом, злоупотребляют этим преимуществом и творят Вдохновенные Виньетки для художественных еженедельников. Вдохновенные Виньетки Шарлотты пользовались большим спросом среди редакторов лондонских скорее интеллектуальных, нежели преуспевающих периодических изданий. Едва эти бережливые люди поняли, что она готова поставлять полновесные Виньетки бесплатно, ради чистого удовольствия видеть свою фамилию напечатанной, они начали носить ее на руках. В результате она вскоре стала свободно вращаться в самых утонченных литературных кругах, и однажды на дружеском завтраке в «Попранной фиалке» ее соседом оказался богоподобный молодой человек, при виде которого в ее сердце словно повернулся ключ…
— Да, кстати, о прозрачном студеном ключе… — начал поэт.
— В семье, к которой я имею честь принадлежать, — продолжал мистер Муллинер, — Купидон всегда находил превосходнейшие мишени для своих стрел. Наши сердца пылки, наши страсти бурны. Не будет преувеличением сказать, что моя племянница Шарлотта полюбила этого молодого человека, еще не успев загарпунить первую сардинку на блюде с закусками. Лицо у него было интенсивно духовное: широкий мраморный лоб и глаза, которые Шарлотте показались не столько глазами, сколько двумя дырками, прокомпостированными в оболочке прекраснейшей души. Он писал, узнала она, Пастели В Прозе, а звали его — если она верно расслышала его имя, когда их знакомили, — звали его Обри Трефусис.