Каирская трилогия (ЛП)
— Надеюсь, сынок, это хорошее дело…
Ясин лаконично ответил:
— Я решил жениться…
В её медовых маленьких глазах проявился весёлый интерес. Она сказала:
— Хорошо, что ты так решил, сынок. Твоё ожидание и так уже затянулось, не нужно его продолжать и дальше.
Затем в её глазах появился вопрос, но вместо того, чтобы задать его, она сказала, словно пытаясь заставить его признаться в каком-то секрете:
— Поговори с отцом или дай я поговорю с ним. Он сможет найти тебе новую жену, что будет лучше первой…
Ясин с большей, чем требовалось невозмутимостью, ответил ей:
— Я, собственно, уже говорил с отцом, и нет необходимости сваливать на него новое бремя, так как я сделал собственный выбор, а отец согласился. Я прошу также и вашего согласия.
Её лицо покрылось румянцем смущения и радости от того, что он придаёт её мнению значение. Она сказала:
— Да поможет тебе Господь наш в благом деле. Поторопись, заселяй заброшенный первый этаж. Но кто же та хорошая девушка, которую ты решил взять в жёны?
Он обменялся с Камалем ещё одним взглядом, затем с трудом произнёс:
— Она из наших соседей. Вы их знаете!..
Пока она вспоминала, смотря в пустоту, меж бровей её отчётливо показалась морщинка. Указательный палец её шевелился, словно она про себя перечисляла всех соседей. Затем сказала:
— Ты меня озадачиваешь, Ясин. Не хочешь сам сказать и пожалеть меня?!
С бледной улыбкой на губах он ответил:
— Это наши ближайшие соседи!..
— Кто?!
Этот вопрос вырвался у неё с каким-то недоверием и тревогой. Её взгляд скользил по его лицу. Он склонил голову, сжав губы с мрачным выражением. Тут она заговорила дрожащим голосом, сделав знак назад большим пальцем:
— Эти?! Невозможно. Ты имеешь в виду именно их, про них ты говоришь?!
Ответом его было угрюмое молчание, прерванное её криком во всё горло:
— Это ужасная новость… Эти люди злорадствовали над нашим горем!
Ясин не сдержался и закричал на неё:
— Заклинаю вас Аллахом не повторять больше этих слов! Это напрасная иллюзия. Если бы моё сердце хоть на мгновение поверило в это…
— Естественно, ты их защищаешь. Но на эту удочку никто не попадётся. Не утруждай себя, пытаясь убедить меня в этом абсурде. О Боже мой!! Какая такая необходимость призывает к подобному позору?! Они насквозь пронизаны пороками и недостатками. Есть ли хоть одно достоинство, что оправдывало бы такой несправедливый выбор? Ты сказал, что добился отцовского согласия. Он ничего не знает о подобных вещах. Скажи, что ты ввёл его в заблуждение…
Ясин умоляюще сказал:
— Успокойтесь. Я ничего так не ненавижу, как заставлять вас сердиться. Успокойтесь и поговорим без шума…
— Как я буду тебя слушать, когда ты дал мне такую жестокую пощёчину? Скажи, что всё это была лишь насмешливая шутка. Мариам?! Эта разнузданная девчонка, о делах которой ты знаешь так же хорошо, как и мы все?.. Ты что, забыл уже её скандальную историю?.. Ты и впрямь забыл? Ты хочешь привести эту девчонку в наш дом?!
Глубоко вздыхая, как будто вырывая из груди потрясение и горе, он сказал:
— Я этого совсем не говорил. Это совсем не важно. Поистине, важно для меня то, чтобы вы смотрели на это дело другими глазами, без предубеждений…
— И что это за предубеждения?! Я её что, ложно обвинила?.. Ты говоришь, что твой отец согласен, но сообщил ли ты ему о её скандальном заигрывании с тем английским солдатом? Боже мой, что стало с детьми из хороших семейств?!
— Успокойтесь, и поговорим мирно. Какой толк в таком возбуждении?!
Она резко, что было несвойственно её характеру в прежние времена, закричала на него:
— Я не могу успокоиться, пока дело касается чести!
Затем уже плачущим тоном:
— Ты оскорбляешь память своего дорогого брата.
Глотая слюну, Ясин сказал:
— Брата? Да будет к нему милостив Аллах и поселит его в райских кущах. Но это дело не касается памяти о нём никоим образом, поверьте мне. Я знаю, что говорю. Не тревожьте его покой!
— Это не я тревожу его покой. Это его брат, который хочет эту девчонку, тревожит его покой. И тебе это хорошо известно, Ясин!! Ты не можешь отрицать…
Затем с ещё большим волнением:
— А может быть, ты ещё тогда хотел её, в те далёкие времена!
— Мама!!
— Я больше уже ни в чём не уверена. Как может у тебя быть уверенность после такого вероломства?!.. Неужели так тесен и безлюден этот мир, что ты не нашёл никого себе в жёны, кроме девушки, которая заставила кровоточить сердце твоего брата? Неужели ты не помнишь, какая грусть напала на его, когда он услышал историю про того английского солдата?!..
Ясин в мольбе развёл руки в стороны и произнёс:
— Давайте отложим этот разговор на другое время. Я докажу вам потом, что мой покойный брат внял призыву Господу, в сердце его уже не было и следа этой девушки. А сейчас атмосфера здесь не подходит для разговора…
Она в гневе закричала на него:
— Едва ли тут будет иная атмосфера для этого разговора. Ты не уважаешь память о Фахми..!
— О, если бы вы только могли представить себе, какую грусть вызывают у меня ваши слова!..
Гнев её достиг высшего предела. Она закричала:
— Какая ещё грусть?! Ты не грустил по своему брату! Грусть чужих людей и то была больше, чем твоя!
— Мама!..
Камаль попытался вмешаться, но она заставила его молчать движением руки, и крикнула:
— Не зови меня мамой. Я была тебе настоящей матерью, но ты не был моим сыном и не был братом моему сыну!..
Он не мог больше терпеть пребывание в доме; поднялся с угрюмым и печальным видом и покинул гостиную, уйдя в свою комнату. Камаль тут же присоединился к нему, и без всякой грусти и уныния сказал:
— Разве я не предупреждал тебя?..
Нахмурившись, Ясин сказал:
— После этого я ни на минуту не останусь в этом доме…!
Камаль с тревогой сказал:
— Ты должен её простить. Ты ведь знаешь, мама уже не та, что прежде. Отец и тот иногда закрывает глаза на некоторые её упущения. Это всего лишь гнев, который быстро уляжется. Не принимай близко к сердцу её слова. Я прошу у тебя только этого…
Вздохнув, Ясин сказал:
— Я не виню её, Камаль, и не разменяю все эти прекрасные годы на один час злости. Её можно простить, как ты и сказал, но как я смогу показываться перед ней по утрам и вечерам, если она так думает обо мне?
Спустя мгновение, полное мрачного молчания, он произнёс:
— Не думай, что Мариам заставила кровоточить сердце нашего покойного брата. Он сам однажды просил разрешения к ней посвататься, и отец отказал ему. Фахми стал игнорировать это дело, пока окончательно не забыл всё. Так в чём же здесь грех этой девушки? И в чём мой грех, если я хочу на ней жениться спустя шесть лет после тех событий?!
Камаль обнадёживающе сказал:
— Ты не сказал ничего такого, в чём не было бы правды. И мама в том скоро убедится, а я надеюсь, что твои слова о том, что ты не останешься в этом доме, были всего лишь оговоркой…
Печально покачав головой, Ясин промолвил:
— Я первый, кто огорчён моим уходом из этого дома. Но я покину его рано или поздно, раз переезд сюда Мариам невозможен. И не смотри на мой уход под каким-то другим углом. Я перееду в свой дом, в Каср аш-Шаук [67]. К счастью, квартира моей матери всё ещё свободна. Я зайду к отцу в лавку и объясню ему причину своего ухода, пропустив всё то, что может расстроить его. Я не злюсь. Этот дом я покину с превеликим сожалением от того, что расстаюсь с его обитателями, и в первую очередь с мамой. Но ты не горюй: вода вернётся в своё русло очень скоро. В этой семье нет ни одного злого сердца, а сердце твоей матери самое чистое из всех…
С этими словами он подошёл к гардеробу и раскрыл его, рассматривая свою одежду и прочие вещи. Немного поколебался, прежде чем осуществить своё решение, обернулся к Камалю и сказал:
— Я женюсь на этой девушке, как решено судьбой, но — знает Аллах — я всецело убеждён, что я не предавал памяти Фахми, и ты, Камаль, лучше всех знаешь, как я его любил. Да и как не любить? Если уж кто-то и пострадает от этой женитьбы, то это буду я…!