Каирская трилогия (ЛП)

Исмаил громко расхохотался, обнажив свои острые зубы, пожелтевшие от курения — он был одним из первых учеников, кто начал курить в средней школе, — и сказал:
— Неутешительный результат: ни на медицинский, ни на инженерный меня не приняли из-за недобора баллов. Мне оставалось выбрать либо торговлю, либо сельское хозяйство, и я выбрал первое…
Камаль с огорчением заметил, что его друг проигнорировал педагогический колледж, словно тот вообще не брался в расчёт, хотя он сам предпочёл его, несмотря на то, что мог поступить и на юридический, о высоком статусе которого и спору не было. Он находил свой выбор идеальным, к тому же он помогал ему утешить печаль и одиночество. Хусейн Шаддад очаровательно рассмеялся, и этот смех показал в полной красе его прекрасные рот и глаза:
— Ох, а если бы ты выбрал сельскохозяйственный! Представьте только: Исмаил проводит всю свою жизнь на поле вместе с крестьянами…!
Исмаил убеждённо ответил:
— Нет, это не для меня, даже если бы поле было посреди Каира, на улице Имад ад-Дин…
Тут Камаль вопросительно глянул на Хусейна Шаддада:
— А ты?
Хусейн посмотрел куда-то вдаль, задумавшись, прежде чем ответить, и Камаль воспользовался возможностью, чтобы внимательно приглядеться к нему. Его пленила мысль, что он — её брат, общается и составляет ей компанию дома, как и он сам когда-то — Хадидже и Аише. Ему было трудно представить себе, как тот сидел рядом с ней, беседовал, оставался наедине, прикасался. Прикасался?!.. Они едят вместе?!.. Интересно, как она ест? Смакует ли еду?!.. Ест ли, к примеру, мулухийю и варёные бобы? Это тоже было трудно представить! Важно то, что её брат, до руки которого дотронулся он, Камаль, дотрагивался до её руки. О, если бы можно было вдохнуть аромат, исходивший от его дыхания, который, несомненно, был таким же, как и её! Тут Хусейн Шаддад ответил:
— Я буду временно посещать юридический колледж…
«Может ли быть такое, что он подружится там с Фуадом ибн Джамилем Аль-Хамзави?.. Почему нет? Несомненно, юридический колледж и вправду славный вуз, раз Хусейн поступил туда. Пытаться убедить людей в ценности собственного идеализма было бы необдуманным шагом…»
Исмаил Латиф язвительно заметил:
— А я и не знал, что некоторые студенты поступают в колледж временно! Расскажи-ка нам об этом, будь любезен…
Хусейн Шаддад серьёзно ответил:
— Для меня все колледжи одинаковы, ни в этот, ни в тот меня ничего не влечёт. Я на самом деле хочу учиться, но не хочу работать. Ни в этом колледже, ни где-либо ещё у нас я никогда не получу таких знаний, которые не требуют применять их в работе. Дома нет никого, кто был бы со мной согласен, поэтому мне не оставалось ничего иного, как пойти им навстречу в какой-то степени, и я спросил, какой вуз они выберут для меня. Отец ответил: «А разве есть что-то ещё, кроме права?» Тогда я сказал: «Пусть будет право!»
Исмаил Латиф, имитируя его тон и жесты, воскликнул:
— Временно…
Все засмеялись, затем Хусейн Шаддад продолжил:
— Да, временно, придира ты этакий. Но вполне возможно, если всё сложится так, как я желаю, я прерву свою учёбу здесь, чтобы поехать во Францию, даже если мне придётся изучать право в тамошних институтах. Там я смог бы черпать из источников культуры без всякий ограничений, размышлять, смотреть, слушать…
Исмаил Латиф опять сымитировал его тон и жесты, будто заканчивая мысль, недосказанную другом:
— И пробовать на вкус, и трогать, и осязать..!
После очередного взрыва смеха Хусейн Шаддад продолжил говорить:
— Будь уверен, что моё намерение далеко от того, что ты себе вообразил!
Камаль верил ему от чистого сердца, без всякой нужды в доказательствах, и не потому, что слишком высоко чтил его, чтобы сомневаться в его словах, но и потому, что считал, что жизнь, которой так нетерпеливо жаждал насладиться Хусейн во Франции, была единственной, способной пленить душу. И Исмаилу вряд ли удастся понять эту истину в её простоте. Ни он, ни подобные ему не верили лишь тому, что всё можно посчитать и увидеть. Хусейн же давно возбуждал его фантазии и сны. Один из его снов даже отличался красотой и экспансией, был насыщен пищей для ума и духа, слуха и зрения!! «Как часто я видел это во сне и наяву, а затем все мои усилия и стремления привели меня в педагогический колледж!!» Он спросил Хусейна:
 
— Ты и впрямь имеешь в виду то, что сказал только что: ты не желаешь работать?!
С мечтательным взглядом в выразительных чёрных глазах Хусейн Шаддад ответил:
— Я не стану биржевым спекулянтом, как отец, так как не выношу такой жизни, суть которой сводится к постоянному труду, и цель которой — капитал; и не буду госслужащим, ибо госслужба — это рабство ради заработка. А денег у меня достаточно и так. Я хочу жить, путешествуя по миру, читать, видеть, слушать, думать…, переезжать с гор на равнину и обратно…
Хасан Салим вмешался в разговор: всё то время, что друг говорил, он пристально глядел на него с каким-то пренебрежением, замаскированным под аристократической сдержанностью:
— Госслужба — это не всегда средство зарабатывать на жизнь. Мне, к примеру, вовсе не требуется прилагать усилия ради заработка. Без сомнений, меня больше интересует труд на благородном поприще. Человек должен работать, и благородная работа — это цель, которую следует достичь ради неё самой.
Исмаил Латиф, соглашаясь со словами Хасана, заметил:
— Это верно. Даже богатые люди хотят работать в суде, на дипломатической должности или госслужбе, — тут он повернулся к Хусейну Шаддаду. — Почему бы тебе не выбрать для себя карьеру на каком-то из данных поприщ, ты ведь можешь этого достигнуть…
Камаль, также обращаясь к Хусейну, сказал:
— Дипломатическая работа даст тебе и благородную должность, и возможность путешествовать!
Но тут Хасан Салим многозначительно заметил:
— Туда не так просто попасть!
Хусейн Шаддад добавил:
— Несомненно, у дипломатической службы есть великолепные преимущества. В большинстве случаев госслужба — это почётная карьера, и она не слишком противоречит моему желанию избежать трудового рабства. Это и путешествия, и досуг, позволяющие мне вести духовную и эстетическую жизнь, которую я хочу. Но не думаю, что попробую это поприще, и не потому, что туда не так легко попасть, как заметил Хасан, а потому, что сомневаюсь, что доведу своё формальное обучение до конца…
Злорадно засмеявшись, Исмаил Латиф сказал:
— По всей вероятности, ты хочешь поехать во Францию совсем по другим причинам, не имеющим ничего общего с культурой. И ты правильно сделаешь…
Хусейн Шаддад захохотал, отрицательно покачав головой, и ответил:
— Нет! Ты думаешь о собственных увлечениях. В моей неприязни к учёбе в вузе есть иные причины. Во-первых: меня не заботит изучение права. Во-вторых: нет такого факультета, который бы обеспечил мне знакомство с разнообразными науками и искусствами, вроде театра, живописи, музыки, философии. Нет вуза, который бы не забил тебе голову пылью, пока ты не наткнёшься — если вообще наткнёшься там — на несколько крупиц золотого песка. Тогда как в Париже ты можешь посещать лекции по самых разным дисциплинам и видам искусства, не привязываясь к расписанию и не завися от экзаменов. Там для тебя будет возвышенная и прекрасная жизнь…
Затем он заговорил тише, словно обращался к себе самому:
— Может быть, там я бы женился, чтобы проводить жизнь в путешествиях, в реальном и вымышленном мире!
По лицу Хасана Салима невозможно было понять, следит ли он за рассказом с серьёзным интересом или нет, зато Исмаил Латиф вскинул косматые брови, изучая растущую в груди лукавую иронию… Один лишь Камаль, казалось, находился под сильным впечатлением, ибо по сути стремился к тем же идеалам и питал те же надежды, за исключением некоторых деталей. Его не интересовали путешествия и женитьба во Франции. Он хотел получать знания, не ограничиваясь расписанием или экзаменами… Это более полезно, бесспорно, чем глотать пыль, погрузившись с головой в педагогический колледж, чтобы в итоге получить несколько золотых песчинок. Париж?! Он стал его прекрасным сном с тех пор, как узнал, что его возлюбленная провела там свою юность. Этот город по-прежнему манил к себе Хусейна своим волшебством и пленял воображение Камаля разнообразными обещаниями. Было ли дано ему излечиться от мук надежд?…