Каирская трилогия (ЛП)

— Футбольный сезон скоро начнётся…
— Прошлый сезон принадлежал команде «Ахли». Ей не было равных!
— Команда «Мухаллат» проиграла, несмотря на то, что к ней присоединились некоторые выдающиеся игроки…
Камаль выступил в защиту «Мухаллата», как до того поступил с Саадом, — блокируя нападки Хасана Салима. Все четверо были игроками в футбол с разницей лишь в мастерстве и воодушевлении. Исмаил был почти что самым лучшим игроком из всех, выделяясь на их фоне как профессионал среди любителей, тогда как Хусейн Шаддад был самым слабым. Камаль же с Хасаном Салимом были середнячками. Спор между последними меж тем разгорелся: один приписывал поражение «Мухаллата» преследующей его неудаче, а другой объяснял это успехом новых игроков «Ахли»… Спор продолжался, но никто из них не отказывался от своего мнения.
Камаль спрашивал себя, почему он всегда оказывается на противоположной позиции от той, что занимал Хасан Салим? Будь то «Вафд» или Либеральная партия, или «Мухаллат» и «Ахли», Хиджази в музыке, который нравился Камалю, и Мухтар — Хасану. В кино первый отдавал предпочтение Чарли Чаплину, а второй — Максу Линдеру!
Камаль покинул общество приятелей незадолго до заката, и пока шёл по боковой тропинке, что вела к входной двери, услышал голос, кричавший:
— Да вон он там…
Очарованный им, он поднял голову и увидел в одном из окон первого этажа Аиду, которая усаживала перед собой на край подоконника Будур и указывала ей на него. Он встал прямо под окном, задрав голову, и весело глядел на девочку, которая помахала ему маленькой ручкой. Время от времени он поглядывал на лицо, на выражение и образ которого были возложены надежды в этой и в последующей жизни. Сердце его колотилось в груди с каким-то опьянением. Будур снова помахала ему ручкой, и Аида спросила её:
— Ты пойдёшь с ним?
Девочка кивнула в знак согласия головой, и Аиду рассмешило это её желание, которому было не суждено сбыться. Он же продолжал внимательно вглядываться в неё, ободрённый этим смехом и утопая в черноте этих глаз и изгибе бровей. Её грудной смех и тёплый тембр голоса отдавался эхом в его памяти, пока у него перехватило дыхание от волнения и страсти. Поскольку в данной ситуации ему надлежало что-то сказать, то он спросил возлюбленную, указывая ей на другую возлюбленную, помоложе:
— Она вспоминала обо мне на курорте?
Аида, слегка запрокинув назад голову, ответила:
— Спросите её, меня не касаются ваши с ней дела!
Не дав ему сказать, она продолжила:
— А вы её вспоминали?
«Ох, сейчас ты в той же ситуации, что когда-то на крыше рядом с Фахми и Мариам». Он воодушевлённо сказал:
— Не было ни дня, чтобы я не вспоминал её…
Тут из глубины дома их позвали, и Аида развернулась и поставила Будур на ноги перед собой, и комментируя его слова, собираясь уже уходить, сказала:
— Какая же удивительная любовь!
И скрылась из окна…
  
15
 
Среди тех, кто присутствовал на кофейных посиделках, остались только Амина и Камаль. Но даже и он выходил из дома до наступления вечера. Мать проводила время одна или звала Умм Ханафи, чтобы та составила ей компанию, пока не приходило время ложиться спать. Ясин оставил позади себя пустоту, и хотя Амина всегда стремилась не вспоминать о нём, Камаль чувствовал себя одиноким в его отсутствие. Восторг от того удовольствия, что он находил в кофейных посиделках, уменьшился. Издавна кофе был напитком, который по вечерам объединял вокруг себя членов семьи. Сегодня же он превратился для матери во всё, что только можно. Она невольно пила его слишком много, так что кофе стал её единственным утешением. Она, по всей видимости, выпивала по пять или шесть чашек, а иногда и все десять подряд. Камаль с тревогой следил за ней, предупреждая о последствиях, но она отвечала ему улыбкой, словно говоря: «А что мне ещё делать, кроме как пить кофе?». Затем уверенным доверительным тоном произносила: «Кофе не вреден…»
Они сидели друг напротив друга: она на диване между спальней и столовой, а он на диване между своей спальней и комнатой для занятий. Она склонилась над жаровней с углями, куда был наполовину закопан кофейник. Он же молчал с отсутствующим взглядом. Вдруг она спросила его:
 
— Интересно, о чём ты думаешь сейчас?… Ты постоянно смотришь так, как будто на уме у тебя что-то важное.
В её тоне он заметил некоторый упрёк, и ответил:
— Ум всегда найдёт, чем себя занять!
Она подняла на него свои маленькие медовые глаза с удивлением, и с некоторым смущением сказала:
— Столько времени уже, что мы не находили для разговора друг с другом!
«И правда? То время уже в прошлом: период занятий по религии, истории о пророках и демонах. В то время он был до безумия привязан к ней, но оно подошло к концу. Так о чём им говорить сегодня? За исключением её бессмысленной болтовни говорить было абсолютно не о чем».
Он улыбнулся, словно извиняясь одновременно и за своё прошлое молчание, и за будущее, и сказал:
— Мы разговариваем каждый раз, как находим тему для беседы.
Она мягко сказала:
— Для беседы нет границ, если хочешь поговорить. Но ты всегда кажешься отсутствующим или рассеянным…
После некоторого раздумья она заметила:
— Ты много читаешь. На каникулах читаешь столько же, сколько и во время учёбы, не оставляешь себе ни дня для отдыха. Я боюсь, что ты утомишь себя больше, чем нужно…
Тоном, указывавшим на то, что ему не по душе этот допрос, он сказал:
— День длится долго, и трата на чтение нескольких часов не может никого утомить. Это всего лишь один из видов развлечения, и к тому же полезный…
Поколебавшись, она произнесла:
— Я боюсь, что чтение является причиной твоего молчания и рассеянности.
«Ну нет, чтение тут не при чём. Если бы ты только знала, что чтение отвлекает меня от усталости. Всё это время ум твоего сына занимает нечто иное, от чего даже чтение не может его отвлечь. От этого не существует лечения, и ни мать, ни кто-либо ещё из людей не способен отыскать его. Это недуг набожного сердца, которое в смятении, и не знает, что ему пожелать, кроме этих страданий!..»
Он лукаво заметил:
— Чтение подобно кофе: оно не повредит! Разве тебе не хотелось бы, чтобы я стал учёным, как и мой дед?
На её бледном круглом лице расплылись радость и гордость. Она произнесла:
— Да, конечно, я желаю этого всем сердцем. Но я хочу видеть тебя всегда в хорошем расположении духа…
Он улыбнулся:
— Я в хорошем настроении, как ты того и желаетешь. Не утруждай свой ум досужими домыслами.
Он заметил, что её забота о нём в последние годы только возросла, даже больше, чем необходимо, и больше, чем того хотел бы он сам. Её преданность ему, привязанность и опасения о том, что может причинить ему вред — или о том, что, как ей казалось, может причинить ему вред, — стали занимать её ум слишком уж сильно, так что ему было неудобно, и провоцировали его защищать свою свободу и достоинство. Хотя к такому развитию событий примешивались и иные причины, которые возникли сразу после гибели Фахми, когда на неё свалилось горе потери. Он никогда не переходил границ ласки и вежливости, защищая свою свободу.
Она сказала:
— Меня радует, что я слышу это от тебя. Хоть бы это было правдой. Я стремлюсь лишь к твоему счастью. Сегодня я молилась о тебе в мечети господина нашего Хусейна, в надежде, что Аллах внемлет моей мольбе.
— Амин…
Он поглядел, как она подняла кофейник, чтобы налить себе четвёртую чашку кофе, и уголки его губ растянулись в лёгкой улыбке… Он вспомнил, что посещение мечети Хусейна когда-то казалось Амине неосуществимой мечтой. И вот сегодня она ходит туда, сколько пожелает, когда идёт на кладбище или на улицу Суккарийя. Но какую же дорогую цену пришлось ей заплатить за подобную незначительную свободу! Он и сам питал несбыточные мечты. Какую же цену потребуется заплатить за них, чтобы они исполнились? Он заплатил бы любую цену, даже самую высокую, какая только возможна ради этого.