Ваше благородие. Дилогия (СИ)

Кстати, в отношении гороховых пальто. Гороховый цвет все представляют по гороховому супу, который варится из лущёного или колотого гороха жёлтого цвета. Жёлтый цвет по-простому называется канареечным. А вот гороховый цвет имеет множество оттенков, например, малахит, зелёный луг, весенний, морской зелёный, нефрит, зелёный, яркий лайм, трилистник, шартрез, лесной зелёный, яблоко Грени, мята, ультразелёный, хаки, аспаргус, оливковый, горчичный.
Предрасположенность к этим цветам генетическая. Так что, если увидите кого-то в машине канареечного или горохового цвета, то знайте, что это филёр или генетический потомок филёра российской империи.
По другой версии, служащие учреждения на Гороховой улице имели один и тот же покрой пальто, который делал их похожими друг на друга как однояйцевых близнецов.
Петербург я знал очень плохо, но каждый день при возвращении домой уделял с полчаса на изучение улиц и проходных дворов, прилегающих к присутствию и месту жительства. Просто так. На всякий случай. Мало ли чего. Кроме этого, в моём кабинете висела карта Петербурга. Специально повесил, чтобы лучше представлять, что и где находится. И в присутствии я тоже уделял не менее получаса, чтобы запомнить, что и где находится и по каким улицам лучше до него дойти. Примерно, как лётчик, который по карте изучает район боевых действий.
Свернув в один из проходных дворов, я быстро прошагал его и встал с левой стороны, приготовив револьвер. Вначале послышались осторожные шаги, которые стали убыстряться и потом перешли на бег, чтобы не потерять меня. Вскочившего мужичка в котелке с утеплением я ухватил за лацкан горохового пальто и сунул к его носу револьвер:
- Ты кто такой, сука? - зарычал я.
- Ваше благородие, - закричал мужичок, - не убивайте, Сивковы мы.
- Какие ещё нахрен Сивковы? - сказал я. – Я только тебя здесь вижу.
- Это мы с папашей, - заговорил мужичок, - папаша у меня филёр и я филёр. Сивковы мы. Работаем в Охранном отделении у господина Сизокрылова, титулярного советника.
- Ну и что? – спросил я. – Я-то здесь при чём? Чего ты за мной таскаешься?
- Не знаю, Ваше благородие, - запричитал филёр, - следи, говорят, за их благородием, выявляй, с кем он общается, чем интересуется. И смотри, говорят, на глаза ему не попадайся, иначе мы тебя вместе с папашей из филёров-то и выкинем. Чего я теперь папаше-то скажу? - чуть не плакал филёр. – Из-за меня и его работы лишат. Работа-то собачья. А другого ремесла мы и не знаем.
- А если бы тебе приказали убить меня? – спросил я филёра.
- А чё нам делать-то? – заскулил филёр. – Мы люди подневольные, чего нам прикажут, то и делаем. Начальству оно виднее, в кого стрелять, а кого удавить в переулке.
- А ты не думаешь, что когда к власти придут социалисты, то они вас с папашей удавят где-нибудь в тюремной камере? – спросил я.
- Папаша говорит, что революции нам бояться не резон, - уже спокойнее сказал мой пленник, - филёры и тюремщики при любой власти нужны, как проститутки и артисты.
- Умён, сукин кот, - сказал я. – И что мне прикажешь с тобой делать?
- А отпустите меня, - сказал Сивков. – Вы сами по себе, и я сам по себе.
- Хорошо, - сказал я. – А кто у вас за старцем святым следит? За тем, что к чете царской вхож.
- А мой папаша и следит, - сказал филёр.
- Так вот, если хочешь остаться на службе, - сказал я, - то пусть папаша твой устроит мне встречу со святым. Понял?
- Понял, чего же не понять, - сказал Сивков, - только папаша мне устроит взбучку за то, что я попался. 
- А ты ему об этом не говори, - предложил я, - скажи, что должен одному хорошему человеку услугу сделать. Он тебя спас, а ты ему отплатить должен, а то расплата будет нехорошей.
- Вы, господин хороший, в Питере не так давно, - сказал Сивков, - у нас не принято угрожать филёрам.
- Грозишь? - усмехнулся я. – Я тебя сейчас пристрелю и пойду домой пить чай. А твой папаша пусть тебя хоронит и в деревню отпишет, что откинулся ты в деревянном макинтоше надолго, если не навсегда.
- Ваше благородие, - взмолился филёр, - век жизни благодарен буду, семью в город хочу перетянуть, не убивайте, всё сделаю, как вы просили.
 
- Как тебя зовут-то, Сивков? - спросил я, убирая револьвер.
- Константином кличут, Ваше благородие, - отозвался бывший пленник.
- Константин – значит постоянный, стойкий, по имени твоему и Константинополь назвали, - сказал я. – Я тебе верю. Встречаться будем здесь. Каждую неделю во вторник проверяй тумбу афишную на углу Литейного. Увидишь красный крест с левого края – приходи в полдень на следующий день. Нарисуешь чёрный крест с правого края – жди меня в полдень на следующий день. Поверь, что со мной лучше дружить, чем враждовать. И смени пальто. В этом пальто любой признает в тебе филёра.
Я поправил на себе портупею и спокойно пошёл к выходу на проспект. В принципе, за слежку можно не беспокоиться. Она есть и это уже успокаивает.
В газете прочитал, что Марии Склодовской-Кюри присуждена Нобелевская премия «За выдающиеся заслуги в развитии химии: открытие элементов радия и полония, выделение радия и изучение природы и соединений этого замечательного элемента». Это, пожалуй, самое значительное открытие двадцатого века, устанавливающее вооружённый паритет между странами, способными устроить мировую бойню.
Дни шли за днями, а я, честно говоря, ничего не сделал особенно такого, что могло бы изменить нашу жизнь. Целыми днями я рассматривал проекты, ценные продвигал вперёд по военной линии, потому что гражданские чиновники меня бы и слушать не стали. Надо же, какой Ньютон выискался, сказали бы они и пошли курить в курилку, обсуждая ножки танцовщиц в балете. 
Сомнительно, что за три года при том уровне технологий могут ввести в действие те виды оружия, которые я рекомендовал конструкторам в виде рисунков и простейших схем. Я всё-таки не инженер, но устное пояснение давал после того, как за подписью начальника Военно-учёного комитета отправлялась заявка на разработку опытного образца. Всё упиралось в деньги, а деньги выделялись на дредноуты после славной «победы» при Цусиме. 
Время идёт неумолимо. Оно не подчиняется тем, кто работает круглые сутки или круглые сутки сидит себе на диване и предаётся мечтаниям. Все эти сетования на то, что время летит быстро, или время идёт медленно, ничего под собой не имеют. Длительность секунд не изменилась ни на миг. Хотя миг - это русская мера времени, равная секунде.
Все словари дают определение, что миг – это очень короткий промежуток времени; мгновение, момент. Однако, момент это - средневековая английская мера времени, равная полутора минутам. Один час - это сорок моментов.
Если вам говорят: подождите момент, то вам нужно ждать не менее полутора минут.
Есть и старославянские единицы времени. Начнём с календаря. В календаре век или, как его называли, круг жизни содержит сто сорок четыре Лета. В каждом Лете было девять месяцев и три сезона - Оусень, Весна, Лето. Отсюда и слова пошли – летопись, летоисчисление, сколько вам лет. Ведь никто не спрашивает, сколько вам годов? Все говорят, а сколько вам лет? Итак, Лето – девять месяцев. Месяц – сорок один или сорок дней (в зависимости от того нечётный или чётный месяц). День – шестнадцать часов. Час – сто сорок четыре части. Часть – одна тысяча двести девяносто шесть долей. Доля – семьдесят два мгновения. Мгновение – семьсот шестьдесят мигов. Миг – сто шестьдесят сигов. Слово «сигануть» как раз и пошло отсюда. Сиг – четырнадцать тысяч сантигов. Новые сутки начинались с заходом Солнца. Только у российских пограничников новые пограничные сутки начинаются с заходом солнца, то есть в двадцать часов, как и у прародителей наших. Да и слово сутки есть только в русском языке и в славянских языках. Сутки – это соединение, стык дня и ночи.
 
Неделя состояла из девяти дней: понедельник, вторник, тритейник, четверг, пятница, шестица, седьмица, осьмица и неделя. Все месяцы начинались в строго определённые дни недели. Например, если первый месяц года начинается во вторник, то и все остальные нечётные месяцы будут начинаться во вторник, а чётные – в седмицу.