Боксер: назад в СССР (СИ)

Роман, получив «вольную», как ошпаренный бросился к выходу. К Аллочке торопился. Остальные начали подниматься.
Тома с подозрением смотрела на меня, чуя подвох.
— Правду говоришь?
— Честное пионерское, Тамара Ипполитовна.
— Ну мы еще после линейки с тобой поговорим на эту тему, — угрожающе тихо пробормотала она.
Тамара стиснула кулачки, обернулась и собиралась уходить, но едва не столкнулась с выросшим за ее спиной Воробьевым.
— Голубушка, я боюсь, что Миша после линейки будет занят.
— Это еще чем! — вскинулась та.
— Тренировкой в моем зале, — заявил старый тренер.
  
Глава 16
 
— Ну что, не подеретесь, соколики? — Воробьев решил проводить нас до корпусов, как выразилась Тома, от греха подальше.
Всю дорогу тренер молчал, а когда мы подошли к корпусу, положил одну руку на мое плечо, а другое на плечо Левы. И повернул нас лицом к лицу, устроив своего рода стердаун у входа в корпус.
Лев был вымотан, все-таки оставил всего себя на поле драки, да и время было не детское, ближе к полуночи. Но тотчас в этой битве взглядов вцепился в меня глазами, полными обиды и злости.
Я чувствовал себя не лучше, был выжат как лимон, но какие-никакие силы остались. Все же на руку пошел дневной сон. Взгляд я не отвел. Если у него не хватает ума понять, что во время драки он оказался на грани нокаута, то пусть хотя бы знает, что меня не запугать.
Воробьев дал нам время поиграть в гляделки, а потом кашлянул в кулак.
— Будем считать, что один раз случайность, а второй — закономерность, — сказал тренер, дал нам переварить и добавил: — Еще раз такое повторится, шеи намылю. Хотите что-то выяснять — в зал! И мутузите друг дружку там. Все понятно?
— Хорошо, Григорий Семенович, — пробубнил Лева.
Я промолчал. Дождался, пока Лева первым отведет взгляд.
— Не знаю, как ты будешь просыпаться, но на тренировку как штык! — отрезал Воробьев. — Смотрю, тебе нагрузки не хватает, раз ты руками вне зала машешь? Так завтра увеличим.
Тот ничего не ответил, носом шмыгнул и сглотнул. Полагаю, что нагрузки на тренировках ему более чем хватало, и увеличивать ее он не особо горел желанием. Но тут Воробьев прав, я сам, будучи тренером, поступил бы точно также.
— Пожали руки! — порезче произнёс наставник. — Если какие-то у кого вопросы остались, в зал пришли, перчатки надели, и там хоть всю дурь из себя повыбивайте! — повторил тренер. — А за пределами зала — тише воды, ниже травы!
Лева нехотя протянул мне руку, я ее крепко пожал, чего не получил в ответ. Боксер не счел нужным зарывать топор войны. Ну и мое заступничество ситуацию не особо выправило. Видимо, не понял пацан, от каких проблем я его спас. Ну или понял, но все еще злился на меня из-за Янки. Когда в конфликт вмешиваются дела сердечные, так просто вопрос не решить. Ну, хочет конфликтовать, поконфликтуем. Я убрал руку, облизал пересохшие губы, почувствовав на кончике языка зеленку.
— А теперь по палатам разбежались, и чтобы я до утра никого не видел и не слышал.
Лев с обреченным видом поплелся в корпус, а меня Григорий Семенович задержал вопросом.
— Погоди, Мишутка. Ты мне вот что скажи, у тебя папа какого роста? — задумчиво поскреб он подбородок, рассматривая меня.
— Э…
Я замялся, такой простой вопрос поставил меня в тупик. Проблема в том, что я не то чтобы не знал рост своего теперешнего отца, нет. Я в принципе его не видел. Как и мать, впрочем. Потому пришлось выдумывать на ходу.
— Точно не знаю, но выше меня, — заявил я. — Не интерсовался никогда.
— Чем-то раньше занимался? Из спорта. Легкая атлетика?
— Неа, в футбол, может, с пацанами гонял во дворе. Но мне кажется, что у меня получится в боксе, — хитро ввернул я. — Всегда хотел попробовать свои силы.
Я понимал, что Воробьев пытается взвесить мой потенциал, как спортсмена. Очевидно, что тренер остался впечатлен моими задатками, на том же скоростном снаряде я отработал как минимум выше среднего. А когда у новичка, который прежде ничем не занимался, кроме шахмат, так здорово получается — налицо талант. Либо как минимум предрасположенность к спорту. Ну и задача такого тренера, как Воробьев, талант раскрыть. Именно так я думал, но Григорий Семенович, ничуть не церемонясь, мое представление поломал.
 
— Ты особо не обольщайся, шахматист. Я тебя не для спортивных достижений в зал позвал. Я ж вас, молодых, хорошо знаю, сам такой был. Завтра опять передерётесь, да только на этот раз исход будет для тебя иной, и зеленкой от Аллы ты уже не отделаешься. И вообще, еще не хватало, чтобы кто-нибудь головой о бордюр тюкнулся, — Воробьев даже, как мне показалось, чуть не перекрестился для убедительности.
Я молчал, показывая, что весь во внимании.
— В общем, походишь, под моим присмотром побудешь, пока у вас молодая кровь не остынет… договорились?
— Добро, — я коротко кивнул. — Спасибо за шанс, в смысле. Завтра обязательно приду на тренировку.
— Будь здоров, Мишка. Но завтра ты, пожалуй, дух переведи и к рекомендациям Аллы прислушайся. А там приходи, посмотришь, чем бокс от шахмат отличается.
Воробьев взъерошил мне волосы и, развернувшись, зашагал прочь, погрузившись в задумчивость. Я постоял еще у входа в корпус, размышляя, неплохо все в итоге получилось. Место под солнцем в лагере я шаг за шагом отвоевывал, в секцию бокса тоже попал в первый же день (пусть и под оберткой моего же «спасения»)… в общем, жизнь потихоньку налаживается. И все ценой нескольких ссадин, шишек и царапин. Нет, никто меня не освободит от реванша со Львом и выяснения отношений с Маратом, но я так-то ни от чего и не отказываюсь. Единственное, что тренер прав — надо перенести все выяснения отношений в зал. Там хоть можно безопасно все вопросы закрыть.
Но все это далеко идущие планы, ближайшая задача — как следует восстановиться. Само по себе восстановление мне было без надобности, с парой шишек и царапин я чувствовал себя на все десять баллов. Но в зал в таком виде меня и вправду никто здравомыслящий не пустит. Можно даже не мылиться. Впрочем, может, оно и к лучшему, мне ведь было чем заняться. Успею обдумать, как решить вопрос с Сеней и его матерью, а заодно сделаю пару заходов на турники, чтобы начать приучать тело к нагрузкам. Иначе на первой же тренировке по боксу я повторю свой опыт в легкой атлетике. Успокаивало, что в четырнадцать набирать форму — не одно и то же, что в тридцать. Поэтому привести себя в более менее спортивную кондицию я планировал за короткий промежуток времени. Возможно, даже за несколько недель.
Прокручивая в голове такие мысли, я зашел в корпус и двинулся к своей палате. Оглянулся — никто меня не подкарауливал и не выслеживал. Но это пока…
Пацаны давно спали и видели десятый сон. Свет в палате был выключен, и, чтобы никого ненароком не разбудить, я на цыпочках пошел к своей кровати. Несколько досок предательски скрипнули, но не беда. Однако не успел я усесться, как мои соседи один за одним повскакивали и загалдели наперебой, словно чайки. У кого-то в руках зажегся карманный фонарик.
— В окно не свети! Тамара спалит! Убери фонарик.
Фонарик погас а вопросы хлынули потком.
— Миха, ну как прошло?
— Ну что, Льва вздрючили?
— Что Томка сказала?
— А директор что?
Выходит, не спал никто, и все решили задать мне вопросы одновременно. Шмель, вскочивший самым первым, поднес указательный палец к губам и зашипел, призывая сбавить громкость. Все же окна были открыты, а та же Тома вряд ли успела улечься.
— Ребя, давайте тише! — призвал Шмель. — Миха все сейчас расскажет. Да, Миш?
Я вздохнул и кивнул в знак согласия. Где там мой сон? Помашу ему ручкой. Пришлось пересказывать в общих чертах содержание разговора с руководством. Пионеры слушали, развесив уши. Когда я, решив ничего не скрывать, пояснил, что смог Леву выгородить, посыпалась новая волна вопросов.
— Так и че, этого индюка как по итогу наказали? — объединил их Шмель. — Нафиг ты его покрывал? Гнать его из лагеря надо!