Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

– Хорошо, гражданин Окунев, о вашем брате… я расскажу вам в свое время. – Нестеров нажал голосом на слово «я».
Окунев думал: «Что узнал этот следователь на Кавказе?»
И, свободно включаясь в ход мыслей Окунева, Нестеров подтвердил:
– Совершенно очевидно, я побывал в Н-ке и в С-и. И пора бы вам понять, что ваше раскаяние должно не только содействовать выяснению истины, но и облегчить вашу участь. Суд будет, Окунев, суд!
– Нет, – с усилием произнес Окунев, сжимая кулаки.
– Не будет суда?
– Нет, – упрямо повторил Окунев, пытаясь избавиться от власти над его волей, которую захватывал следователь. И он механически отрицал, не чувствуя бессмыслицы своих слов.
– Нет, так нет, – согласился Нестеров. – Следствие, как вы видите, обходится без ваших показаний. Мне хотелось бы внушить вам раскаяние, но не удается… Теперь слушайте показания вашей жены и ее сообщника.
Нестеров огласил относящиеся к Окуневу места показаний его жены и Леона Томбадзе, в частности и то место, где Антонина Окунева утверждала, что действовала под влиянием угроз смертью со стороны мужа и отца.
– Вы будете и это отрицать, Окунев?
– Да, буду, – выдавил тот.
– Я думаю, что вы действительно не грозили убить ее, к чему это? – согласился Нестеров. – Ну, а золото, металл, как вы выражаетесь?
Потрясенный открывшимся перед ним разгромом, Окунев на ходу менял тактику:
– Она лжет, я давно с ней не живу. Я вижу, что они с отцом хотят использовать меня как ширму. Если и было золото, она мне не говорила. Было золото – так ее отца. Меня она приплетает по злобе.
– Ваши семейные отношения не интересуют следствие. Я вас не спрашиваю, кому вы продавали золото. Это известно. Например, в Н-ке, в августе, вы сбыли золото Арехте Брындыку. Теперь дайте показания, с кем здесь, в Сендунах, кроме Самсонова, вы крали золото и у кого скупали.
– Ничего не знаю. Если жена и ее отец путались с золотом, меня они не посвящали.
– А почему вы думаете, что у Густинова было золото? Какое отношение к добыче золота имеет Густинов?
Окунев окончательно перестроился. Он решил сваливать все на тестя, на жену и ответил:
– Густинов бывший старатель. У многих бывших старателей осталось золото. Да и скупить он мог.
– А у каких бывших старателей есть золото, по вашему мнению?
– Не знаю.
– Так почему же вы об этом говорите? Вы должны говорить о своих делах, – не давал увертываться Окуневу следователь. – Вы сказали, что золото скупать можно. У кого?
– Не знаю, – сжался Окунев.
– Все у вас получается слишком уж непоследовательно для развитого, опытного человека, – заметил Нестеров. – Смотрите, приисковое управление дало вам хорошую деловую характеристику, а вы притворяетесь тупицей и невеждой. Кто же поверит, что вы ничего не знали из того, что делалось около вас. А о делах Густинова, освещенных в показаниях вашей жены, что вы скажете следствию?
– Раз она говорит… – уклонился Окунев.
– А вы точно: да или нет?
2
Русский человек, – да только ли русский? – любит порассказать приезжему были своей сторонки. И в поездах и на аэродроме при станции К., где пришлось ждать самолета в Сендун или в Сендуны (здесь это название и произносили и писали в обоих числах), Нестерова угощали рассказами. Наряду с близкими, сравнительно, воспоминаниями о японской интервенции, которую не забудут, пока не состарятся внуки ее свидетелей, с атаманами, с днями Дальне-Восточной республики, бывшей после интервенции переходной формой к советскому строю, приезжего угощали сочной старинкой.
В краю, куда следствие забросило Нестерова, золото занимало такое же положение, какое занимает в иных железо, нефть, уголь. Будет занимать это положение всегда: перестав быть основой валюты, благородный, красивый металл и через столетия будет любим людьми из эстетических побуждений.
И надолго сохранится старинный приисковый фольклор, от которого густо пахнет кровушкой.
Шайки спиртоносов, вооруженные до зубов банды ссыльных уголовников, охотники за «горбачами» – так звались удачливые приискатели, возвращавшиеся с мешком за плечами, – всего понаслушался Нестеров.
 
Начиная допрос Филата Густинова, Нестеров приглядывался к старику. И для него Густинов удивительно подходил по типу, по выражению, к ведущим «героям» приисковых сказаний. Там слабые не выживали, и этот был не из слабеньких.
Густинов поглядывал на следователя исподлобья, жестковатым взором выцветших, но ясных, без старческой сухости роговицы, глаз. Жест правой руки, сопровождавший иные фразы, был как-то очень характерен для обладателя этой руки: Густинов вытягивал пальцы и потом поджимал их, будто брал что-то невидимое, напоминая своим жестом гаденькую мещанскую поговорочку о пальцах, которые «к себе гнутся».
Сутуловатый, нечесаный, со спутанной козлиной бородкой (небрежение к себе) Густинов с места заявил:
– Оговорил-таки меня, сукин сын, волчья утроба идолова!
– Кто?
– Зятек любезный, бодай его бог!
– Какой зятек?
– Один он у меня, второго, хвала богу, нет. Окунев Александр Иванович, который у вас сидит. Интеллигентный технический инженер.
– Почему вы думаете, что он вас оговорил?
– А больше-то некому. Весь прииск треплется, как он с Самсоновым влип с золотом-то. Сам сел, меня тянет.
– Вы думаете, что Окунев крал золото?
– Дела мне нет до него с его золотом.
– А в чем вас обвиняют, вам есть дело?
– Ни в чем не виновен. Ни сном, ни духом! Богом клянусь, присягу принимаю, землю есть буду, не повинен! – выкрикнул Густинов.
Выслушав относящиеся к нему места показаний дочери и Леона Томбадзе, Густинов притих, взвешивая, и отверг обвинения:
– Томбадзева не знаю, о таком не слыхал, и что он на меня клеплет, до того мне дела нет, что сорока на хвосте носила. А Тонька врет, ее на это взять. Она (старик назвал дочь гнусным словом) путается со всей улицей. Попали они с Александром и меня тянут. Знать не знаю, ведать не ведаю. Богом клянусь!
– Вы не путайте бога в свои грязные дела! – сурово остановил его Нестеров. – С именем бога наши отцы и деды родину защищали!
Старик опешил.
– Ну, я вас слушаю, – напомнил Нестеров.
– Чего слушаете? – тупо спросил Густинов.
– Правду слушаю.
– Я тут ни при чем, вот крест! – опять поклялся Густинов. Как видно, без этого он никак не мог. – У Петьки Грозова был металл, точно. Я, гражданин следователь, вам все расскажу, что знаю, верьте мне. Я сам невиновный, а что знаю, скажу. А вы никаким наговорам на меня не верьте. У нас в Сендунах всякой сволочи нетолченая труба. Так они-то мне все завидуют за хозяйство мое, что чисто живу. Дочки обе только и ждут, когда старик, это я, помрет. На дом зарятся, сволочи! Ей-богу, лопнуть мне, не вру: они все здесь хотят меня поедом съесть, такой у нас народ, а я неправды не скажу, забодай меня бог! – И Филат Густинов, разжалобившись, тужился пустить слезу для вящего убеждения московского следователя.
3
Борисов, рабочий шахты № 11-бис, с заявления которого началось дело, на очных ставках с Окуневым и Самеоновым показывал:
– Довольно-таки я приглядывался к вам, пока дошло, чего вы крутитесь около прибора!
Борисов выразил уверенность, что хищения производились неоднократно. Окунев и Самсонов отрицали, в свою очередь, обвиняя Борисова в доносе по злобе и личным счетам. Окунев говорил, что делал по работе выговоры Борисову, и один из указанных им рабочих подтвердил факт плохого отношения мастера Окунева к Борисову.
 
Следствие получило данные лабораторного исследования золотого песка, взятого из конверта, подброшенного в отделении милиции. Было установлено, что по физическому составу, по форме зерен и механическим примесям это золото с шахты № 11-бис.
В распоряжении следствия было достаточно улик для предания задержанных суду, но Нестеров и его товарищи считали, что им предстоит раскрыть значительно больше того, что уже известно. Предстояло уличить Самсонова и найти Гавриила Окунева.