Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

С этих позиций он и рассматривал фотографии, которых в деле барона Шееля хватало. Вот анфас, вот профиль. Вот тычет куда-то пальцем — вероятно, указывает направление в светлое будущее. Вот Шеель среди итээровцев — отпустил усы и ничем не выделяется из общей массы. Вот в толпе собравшихся на субботник стахановцев и активистов — стоит, опершись на лопату.
Эти два последних снимков очень заинтересовали Николая Трущева. Что-то в них было не так. Зачем опытному инженеру лопата? Зачем усы? Зачем прячется за черенок? Чтобы показать — смотрите, какой я сознательный?
Он долго разглядывал лицо старика, и никак не мог выявить скрытую причину, толкнувшую человека дворянских кровей отправиться на Урал, в страну пытавшихся обратить сказку в быль коммунистов? Что он здесь искал? Почему в глазах скрытое пренебрежение и даже насмешка, а во вцепившихся в черенок пальцах столько показного энтузиазма?
Вот что поразило Трущева во время беседы с этим непомерно высоким, высохшим донельзя человеком — какая-то присущая только худым людям чрезмерная непримиримость, доходящая до фанатизма. Тот явился в райотдел прямо с производственной площадки, на крыльце смел веником снег с валенок, затем гордо, но вежливо поинтересовался у дежурного — куда пройти. С той же старорежимной обходительностью разговаривал с Трущевым, представившимся уполномоченным из Свердловска, однако доброжелательный тон разговора ни на йоту не подвинул Шееля к согласию. Он был решительно против всяких встреч «со своим прошлым». Кроме того, красный барон не желал тратить время «на всякие глупости». До сдачи объекта осталось несколько месяцев, а дел невпроворот. На железной дороге заносы. О какой поездке в Свердловск может идти речь?!
— Если товарищ чекист настаивает, чтобы я пожертвовал драгоценным временем, командировку в областной центр надо обязательно согласовать с облтрестом. Вам это сделать несложно.
— Вы не любите чекистов? — задал провокационный вопрос Трущев.
— Чекистов я уважаю, — ответил Шеель, — но не могу позволить кричать на себя.
— Наш сотрудник погорячился, вы должны понять его — он на посту.
— А я? Разве я бездельничаю или, как у вас говорят, ваньку валяю? Пока я собственными руками не пощупаю первый лист фанеры, я не буду иметь покоя. Так и скажите вашим начальникам.
— Так и скажу, Альфред Максимилианович. Но вы должны и нас понять. Бывают разные обстоятельства. Если я вас правильно понял, вы настаиваете на официальном оформлении вашего отъезда в Свердловск. Но мне кажется, не в ваших интересах привлекать внимание к этой поездке. Это также и не в наших интересах.
— Нет уж, увольте! Зачем человеку, лишенному выбора, соглашаться добровольно засунуть голову в петлю. Вы уж как-нибудь сами.
— Что вы имеете в виду?
— Ну, как же! Ваш коллега грозился арестовать меня, если я откажусь встречаться с Людвигом. Однако стоит мне встретиться с ним, и я сразу попаду на заметку. Мне уже не отмыться, и рано или поздно мне предъявят обвинение в связи с фашистами. Так что лучше я откажусь от встречи, чем соглашусь на нее.
Это замечание, разумное само по себе, наводило на мысль, что Шеель знает больше, чем говорит. Такой ход как попытка уговорить его встретиться с Майендорфом был просчитан им заранее, так что классовый подход к детской дружбе здесь был ни при чем. Была еще одна зацепка, прорвавшаяся по ходу беседы, но сразу Трущев не сумел ее оценить. Он, имея в виду указание Берии, которое, конечно, к делу не подошьешь, рискнул пообещать.
— Альфред Максимилианович, я гарантирую вам неприкосновенность после встречи с Майендорфом.
— Вы гарантируете, что мне никогда не будет предъявлено обвинение в том, что я имел контакт с подданным иного государства?
«Отличная формулировка», — поставил еще одну зарубку на память Трущев и подтвердил.
— Именно это я и хотел сказать.
— Чем вы можете подтвердить это предложение?
— Честное слово вас устроит?
— Ваше — нет.
— Чье вас устроит? Начальника управления?
— Да.
На следующий день Трущев помчался в Свердловск. Там прорвался в кабинет к начальнику управления и постарался объяснить, что необходимо срочно связаться с Москвой.
 
Трущев не мог скрыть самодовольства, которая вызывала у него — даже теперь, спустя столько лет! — проявленная им тогда прыть.
— Вам стоило бы видеть лицо начальника областного управления, когда он получил секретную шифротелеграмму, в которой «в связи с оперативной необходимостью разрешается подтвердить гарантии, выданные «Барону» младшим лейтенантом госбезопасности Трущевым Н. А.». При виде подписи — «Берия», глаза у начальника управления, громадного, под два метра, крупного человечища — грудная клетка как бочка, — полезли на лоб. Впрочем, у меня тоже.
Начальник выматерился и показал мне, человеку невысокому, изящному, пудовый кулачище.
— Ну, Трущев, смотри. Если дело сорвется, лучше на глаза не попадайся.
— Так точно, товарищ старший майор.
  
Глава 2
 
Вечером, когда Трущев в самый снегопад, усталый донельзя, вернулся из Свердловска, в дверь избы, где он снимал комнату у местной одинокой старушенции, постучали.
На пороге стоял Закруткин. Он был в длиннополом, буржуазного покроя, кожаном пальто, в руке маленький чемоданчик, в другой роскошная кожаная шляпа. Этакий парижанин в поглощаемом сумерками и снегом, забытом Богом Краснозатонске.
— Ничего, что как снег на голову? — деловито поинтересовался полковник и протянул руку. — Здравствуйте, Николай Михайлович. Вот Кудасов направил к вам, пообещал ночлег, — гость искоса глянул на стоявшую рядом хозяйку. — Предупредил, Нина Петровна — человек надежный, проверенный, во время гражданской войны была связной в партизанском отряде. Правда, Нина Петровна?
Старушенция Бестужева поджала губы.
— А я, — весело продолжил Закруткин, — командовал кавалерийским эскадроном во 2-ой Конной. Так что мы с вами, можно сказать, боевые соратники. Надеюсь, станем друзьями.
Старушка оттаяла.
Трудно сказать, то ли хозяйке сразу приглянулся худощавый, с темными волосами и выразительным южнорусским лицом, гость, то ли на нее произвело впечатление напоминание о его боевом прошлом, то ли его готовность сходить в сарай за дровами, только она, до сих пор двумя словами с Трущевым не перекинувшаяся, сразу пригласила постояльцев попить чайку с брусничным вареньем.
Не спеша пили чай. Закруткин и Трущев терпеливо слушали рассказ Бестужевой, как она во время белогвардейской оккупации, рискуя жизнью, пробиралась из партизанского отряда в захваченный белыми город. Такой подробный, поднадоевший Трущеву рассказ, с которым у них в школе каждый октябрьский праздник обязательно долго и нудно выступали ветераны гражданской войны.
О Шееле она отозвалась вполне определенно — «не наш он, хитрый!..»
Затем Закруткин вместе с Трущевым вышли на крыльцо покурить. Накурившись, они заполночь, по удивительно скрипучему — к морозу! — насту отправились в райотдел, где полковник приказал молодому сотруднику познакомить его с собранными по делу Шееля материалами.
Они расположились в соседнем с кудасовским кабинете, сели за стол друг напротив друга. На столе были разложены донесения, справки, фотографии. Свет настольной лампы был слишком ярок, и полковник щурился. Он был немногословен, изредка принимался что-то беззвучно насвистывать про себя. Трущев, нечаянно уловивший мелодию: «Эй, комроты, даешь пулеметы!..» — едва удержался от того, чтобы не подхватить: «…даешь батарей, чтоб было веселей!», — но не решился, хотя желание так и зудело. Подсвистывать полковнику, это знаете ли…
 
Сосредоточился на ощущениях.
И во время!
Как раз в этот момент Константин Петрович взял фотографию Алекса-Еско Шееля. Руки у него дрогнули, и в следующее мгновение Трущев ощутил озноб, будто голову окатили ледяной водой, затем до него четко и раздельно донеслось что-то напоминающее вскрик: