Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Всю ночь я взвешивал за и против. Я не мог отказаться от этой идеи! Пожертвовать здоровьем дочери было выше моих сил. Но разум, зловредный и неумолимый разум, подсказывал — прослушка не прослушка, а начальство рано или поздно узнает о моей неискренности, о том, что я дал слабину и поддался на заманчивое предложение темного с чекистской точки зрения человека. Я был уверен — Мессинг не враг, но пойти на сделку с буржуазным специалистом без санкции руководства, взгромоздить личное поверх общественного, было чревато утратой доверия.
Всю ночь Таня пытала меня, что случилось и почему я не сплю? Я ни слова не сказал ей. Отговорился неприятностями на работе, а на рассвете решил — пусть Света лучше пойдет в спецшколу для глухонемых, пусть останется в кругу тех, кого обидела природа, пусть дразнят и показывают на нее пальцем, но это все-таки лучше, чем лишение доверия. Мне было известно, как поступают с членами семей врагов народа. Быть немой и несчастной в московской квартире и при пайке это лучше, чем немой и несчастной в детском приюте.
Утром, явившись на работу, я сухо изложил Федотову суть дела. Тот невозмутимо выслушал меня и позвонил наркому.
— Мессинг предложил Трущеву излечить его дочь от немоты.
Что ответил Берия, я не знаю, только Федотов, положив трубку, порадовал меня.
— Мы ждали чего-нибудь в этом духе. Нарком дал добро — если родители согласны, пусть попробует.
Я, уняв дрожь в пальцах, позвонил Мессингу прямо из кабинета Федотова.
— Сколько времени займет курс лечения?
— Не знаю. Я должен осмотреть ребенка.
— Хорошо, завтра. На прежнем месте. Я заеду за вами в десять. Свету привезу к одиннадцати. Не забудьте надеть белый халат. Висит в платяном шкафу.
— Зачем халат?
— Если вы доктор, на вас должен быть белый халат. Я скажу Свете, мы едем к удивительному доктору, который умеет лечить добрым словом. О гипнозе, пожалуйста, не упоминайте.
Лечение оказалось куда более легким делом, чем я ожидал. Если состояние гипноза, это разновидность сна, то Света с легкость погрузилась в дремоту.
Когда она пришла в себя, удивленно спросила.
— Это все?
У меня желваки заиграли на скулах.
— Да, Светочка, — подтвердил Вольф Григорьевич. — Теперь ты можешь не только говорить, но и петь.
— Ну, уж петь, — не поверила Света. — Вы совсем как Айболит, только не знаете, звери не поют.
— А птички?
— Ну, птички. Это совсем другое дело.
Я, давясь от смеха и слез, выскочил из комнаты. Там уже дал волю и тому и другому.
Уже на лестнице, где наверняка не было прослушки, я предложил Мессингу гонорар.
— Не люблю быть в долгу. Кажется, товарищ Мессинг, вы так однажды выразились?
— Спасибо, Николай Михайлович. Повторяю, вы мне ничем не обязаны. Мне просто понравилось, что у вас даже в мыслях не было унизить меня или причинить зло. Но еще более — как вы изощренно материли сокола, безоружным отправившимся на войну.
Когда я доложил Федотову о результатах лечения, тот вновь позвонил наркому. Палыч приказал доставить Свету в нашу медсанчасть. Там ее обследовали и пришли к выводу, что никаких следов сильнейшего душевного потрясения не наблюдается, речь вернулась к ней в полном объеме. Когда ее спросили, умеет ли она читать, Света серьезно кивнула и прочитала предложенный ей текст, чем привела консилиум в полнейший восторг.
Выходит, не зря все это время мы учили с ней буквы и учились узнавать слова.
* * *
Итак, эксперимент над моей дочерью закончился успешно, а то, что это был именно эксперимент, проверка возможностей свалившегося нам на голову экстрасенса, санкционированная на самом верху, я убедился позже. Девочка выздоровела — этим все было сказано, особенно в отношении товарища Вольфа Мессинга, однако откровенный прагматизм руководства пришелся мне не по нутру. В те дни я впервые задумался о границах исполнительности, а также о пользе сомнений, помогающих выявить эти границы. В этих помыслах не было ничего от троцкизма или, например, взглядов «правой оппозиции», тем не менее, догадываясь, что к чему, я усиленно гнал эти несомненно контрреволюционные мысли от себя. Я решил отыграться на Шееле, который по-прежнему с прежней наглой вредительской самоуверенностью и фашистским фанатизмом отказывался давать правдивые показания. Мне никак не удавалось заставить его рассказать о своей преступной деятельности и, главное, осветить тайну бегства сына. С этим бароном и предателем можно было не церемониться — это было ясно как день! И то сказать — время неумолимо сворачивало к войне. В этом ни у кого не было сомнений, а ты, Трущев, корил я себя, какого-то мелкого нацистского гаденыша отыскать не можешь.
 
По совету Федотова, я попытался наладить с Бароном теплые отношения — может, проболтается! Во время допросов нередко переводил разговор на общие темы, потом исподволь сворачивал на интересующие следствие подробности преступной деятельности, в частности, каким образом Шеель совершил побег и кто ему помог.
Маневры молодого следователя были смешны старику, но — се человек! — даже угодив на Лубянку, в преддверии неминуемой расплаты он не мог отказать себе в удовольствии поиздеваться над чекистами и доказать превосходство представителя арийской расы над жалким коммунистическим неучем, пытавшимся выведать у него тайные знания, то есть причину, по которым он согласился отправиться в страну унтерменшей. Я охотно подыгрывал ему — откровенно признавался в собственной исторической безграмотности, особенно в вопросах изучения заповедной таинственной силы, которая присутствовала в жилах древних тевтонов, а теперь начала просыпаться в их потомках, и которую так рьяно воспевал Гвидо фон Лист. [30]
Вдохновленный попустительством молодого следователя, германский барон, например, позволял себе такие пассажи.
— Что вы знаете о доктрине Вечного льда, [31] молодой человек? Вы ничего о ней не знаете! Вы слыхали о полой земле? Тоже ничего не слыхали?! А как насчет всеиспепеляющего огня? Как же вы отважились взяться за строительство социализма, если мудрость древних для вас тайна за семью печатями?
В его глазах вспыхивал безумный огонек.
— Прежде, чем Луна упадет на Землю — а это неизбежно! — пламя, священное пламя древних тевтонов, охватит землю. Оно пожрет наших врагов. Враги корчатся, враги протягивают руки к небу. Поздно! Небо на нашей стороне, оно обрушится на вас, избыточную по численности расу. Оно поглотит вас. Очень скоро небо, наш безграничный заоблачный фатерлянд, распахнет свои объятья высшей расе. Планета Земля, не говоря о Евразии, тесна для расплодившегося поголовья низших. Что вы путаетесь под ногами! Германцы всегда упиралась плечами в чуждые племена. Вспомните полабских славян, этих недоносков в человечьих шкурах! Вспомните, на чьих костях возведен Берлин и Кенигсберг! Это было начало. Веками мы расширяли жизненное пространство, веками германцы, пожирая соседние племена, двигались на восток. Теперь пробил ваш час! Я ощущаю дыхание последней битвы!
Однажды, слушая разглагольствования матерого шпиона насчет грозившего нам истреблением, я оборвал его, заявив, что никакой гибели богов, тем более конца света ожидать не следует. Это все суеверия.
— … и не вам, человеку, присягнувшему на верность новой родине, грозить рабочим и крестьянам страны Советов, победившим в гражданской войне и успешно строящим социализм, истреблением. Этого не никогда не будет!
 
Барон вскричал.
— Почему не будет?! Древние пророчества подтверждают!..
— Чихать я хотел на ваши пророчества! Этого не будет потому, что не будет никогда! Хотя бы потому, что мы нашли законсервированный вами огнетушитель. Вот полюбуйтесь, фабрика жива и здорова. А вот листы профилированной фанеры, из которой мы будем изготавливать крылья для наших новых истребителей! А вот наш новый истребитель, которому ваш «мессершмитт» в подметки не годится! Ваша карта бита, господин Шеель!