Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

В первые дни Шеель вел себя на редкость покладисто. Ему не надо было ничего объяснять, убеждать, доказывать — он моментально смекнул, зачем на допросах присутствует похожий на него человек. Шеель был словоохотлив, активен, проявлял инициативу, писал отчет за отчетом, самостоятельно располагал их по месяцам и годам, прорабатывал различные сценарии поведения Анатолия в тех случаях, когда тому придется иметь дело с людьми, знавшими его, отца, мать и вообще Шеелей. Однажды он признался, что ему самому интересно — как этот «товарищ» сыграет его роль «там», в Германии?
Про себя с ехидцей проговорился.
«На чем проколется?..»
Я вида не подал, что распознал его тайные мысли — угадать их большого ума не требовалось. Я подозревал что-либо подобное, и мы с Федотовым поговорили с подследственным по душам.
Чтобы исключить возможность провала, в мою задачу входило любой ценой добиться работоспособности этого удивительного треугольника, включавшего двух моих подопечных и меня, в чьем лице были представлено руководство органами — Федотов, Фитин, [36] а также многие другие сотрудники, обеспечивавшие успех дела. Ставки в этой игре были очень высокие — сам понимаешь, какие.
Это была трудная задача, без сноровки и творческой инициативы ее не решить.
Беда в том, что скоро выяснилось — Алексей и Анатолий испытывали друг к другу откровенную антипатию.
Шеель не мог простить мне, а в моем лице Советской власти, дьявольскую, как ему казалось, каверзу, какую власть рабочих и крестьян сыграла с ним, подсунув так называемого «близнеца». Я был уверен, Алекс обсуждал с отцом возможность провала, и тот объяснил ему, как вести себя в случае ареста. Если тебя возьмут, пусть это будет статья 58, пункт 1а (шпионаж). Этого пункта и следует держаться. Любой ценой постарайся избежать всех последующих параграфов, касавшихся контрреволюционной и вредительской деятельности. Никакой политики! По первому пункту тебя могут приговорить к расстрелу, но эта обязаловка распространятся только на военных, при смягчающих обстоятельствах можно отделаться и десятью годами заключения. Смягчающие обстоятельства налицо — возраст, в реальных шпионских деяниях ты практически не принимал участия (по крайней мере, ничего такого нам доказать не удалось). Прибавь к этому добровольное признание и желание сотрудничать с органами. Отсидишь десять лет — и на волю с чистой совестью. К тому же мало ли что могло случиться за этот срок. Например, Германия нападет на СССР или СССР на Германию и еще неизвестно, кто победит в этой схватке.
Появление двойника спутало Шеелю все карты. Вовлеченный против воли в навязанную ему комбинацию, он становился заложником задуманной НКВД игры. Как всякий, причисляющий себя к трезвомыслящим европейцам, трезвомыслящий человек, Еско был уверен — этому «продукту советской эпохи», «активисту и передовику социалистической учебы», никак не выжить в живущей по другим законам, более культурной и откровенно враждебной всему русскому — тем более, советскому! — среде. Рано или поздно этого «новатора» схватят, и провал обязательно спишут на него.
К этому трезвому и тщательно выверенному расчету примешивалась тончайшая психологическая подоплека. Отвратительным казалось Шеелю само требование выложить свою подноготную. Он как рассуждал — попался, так судите, но ультиматум, обязывающий его делиться с похожим на него «передовиком» самыми интимными подробностями личной жизни, посчитал безжалостным глумлением над тем, что было ему дорого.
Неприязнь Шееля я мог понять, но вот обида Закруткина буквально огорошила меня. Свою антипатию к Шеелю он объяснил инстинктивным неприятием навязанной ему личины. О каких полетах в безвоздушное пространство можно мечтать, когда враг у ворот? Будь его воля, он ни за что бы ни согласился стать Алексом-Еско фон Шеелем, просиживать штаны в вонючих буржуазных салонах, ухаживать за развратными, манерными женщинами, на которых он, будучи Анатолием Закруткиным, никогда бы и глаз не положил. У него были иные планы. Он готов пожертвовать собой, но не в личине фашистского холуя! Приказ перевоплотиться в чужого он ощущал как невыносимую для советского человека, пагубную зависимость от этого невесть откуда взявшегося фашистского недобитка. Наличие Шееля, тем более необходимость походить на него, замещать его, вызвало у него нежелательное, прилипчивое чувство, как если бы ему, мальчику из хорошей советской семьи, пришлось надеть чужие грязные носки и разгуливать в них в странной, если не сказать неприемлемой, для кандидата в члены партии, компании.
 
— Умереть без права быть собой, что же в этом героического, Николай Михайлович?!
Не хватало только, чтобы кандидат, на которого руководство возлагало такие надежды, поставил личное выше общественного!
Им — и тому, и другому — словно под копирку, мерещилось, будто жизнь, в силу какой-то неясной потусторонней причуды, наградившей их одной биографией на двоих, обошлась с ними вызывающе несправедливо.
Причем, без всякого повода с их стороны.
Шеель, например, уверил себя, что на его долю выпало все самое скверное, что могло приготовить им совместное будущее — отсидку с постоянным ожиданием расстрела, в то время как его альтер эго, его тень, будет просиживать в салонах штаны, пользоваться его капиталом, любить женщин, которых должен был любить он, Алекс фон Шеель, ведь судя по заданию, НКВД обязательно постарается свести его с Магди Майендорф, о которой у Алекса остались самые теплые воспоминания. Эта симпатичная, всегда умытая, сверхаккуратная и ухоженная девочка часто являлась ему в сне. Здесь не было ничего сексуального. Странным образом Магди олицетворяла Германию. Отчасти это был бред, но Еско и бредом не хотел делиться с Закруткиным.
В свою очередь, Анатолий ни капельки не верил Шеелю и полагал, что тот все равно каким-нибудь хитрым способом предаст его, и он будет не в силах предотвратить провал. Каждый из них винил другого, что тот загоняет его в тиски. Каждому было не по себе от одной только неотвязной мысли, что добром это поручение ВКП(б) закончиться не может. Рано или поздно их поволокут на казнь, с кого потом спросишь за такой итог?
Это очень мешало работе.
Удивительно, но их внешнее сходство, а также откровенное неприятие друг друга, остроумнейшая пикировка на допросах, как магнит притягивала к себе таких крайне занятых, неподкупных и, не побоюсь этого слова, суровых до абсолютной черствости людей как мои начальники. Если присутствие Федотова и Фитина на допросах объяснялось служебными обязанностями — именно им была поручена роль кураторов, то посещение допросов — или, точнее, бесед — наркомом НКГБ В. Н. Меркуловым, его странные наводящие вопросы, с помощью которых он пытался выявить причину неприязни, придавали этим посещениям, а также вопросам, которые он задавал, — какой-то несовместимый с лубянским воздухом гротесково-театральный или, скорее, киношный характер.
Не допрос в лубянских подвалах, а творческая перебранка в каком-нибудь дореволюционном литературном кафе!
Побывав на допросах, Меркулов неожиданно задался вопросом — не являются ли Шеель и Закруткин родственниками? Для проверки этой версии были подняты горы материалов, задействованы несколько сотрудников. Благо, я в этой мышиной возне не участвовал, у меня своих забот хватало. В конце концов Всеволод Николаевич сделал сенсационное открытие — причина неприязни в том, что они оба оказались чужими друг другу людьми. Конечно, Владислав Николаевич являлся известным драмоделом, знатоком человеческих душ, мастодонтом пера, правда, доморощенным и раскритикованным самим Петробычем, однако я нутром чуял, дело здесь не в родстве, не в отсутствии родства, не в какой-то мистической подоплеке, а во вполне определенной, правда, пока еще неясной, непознанной конкретике, в наличии которой я убедился после случая со Светочкой и колебаниями старшего Закруткина в отношении судьбы его сына. Именно тогда мне посчастливилось прикоснуться к головокружительной тайне, которую можно было бы обозначить как поиск согласия.