Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— Ну, ознакомился? — спросил Абакумов. — Как ты это объяснишь — чуть запахло жареным, он сразу рванул к немцам?
— Ничего не понимаю! — признался я. — У Закруткина был приказ ждать особых распоряжений. Со дня на день его должны были отправить в Калинин. Там он должен был перейти линию фронта.
Абакумов закурил, потом откликнулся.
— Немцы взяли Калинин 14 октября. Знаешь, как он раньше назывался?
— Тверь.
— Правильно. У меня родители из-под Твери.
Он некоторое время курил, наконец ударил ладонью по столу.
— Вот что, Трущев. Ты посиди и подумай. Мой тебе совет — напиши всю правду, где, кто и когда тебя завербовал. В общем, всю подноготную.
* * *В камере я провел почти два месяца. На допросы меня не вызывали, разве что два или три раза для уточнения моих собственноручно написанных показаний, в которых я изложил план заброски Закруткина за линию фронта. О Шееле и общем замысле операции, естественно, я не упомянул ни слова. Меня не били, но обращались жестко.
Освободили также внезапно, как и посадили — в первый день контрнаступления под Москвой. Вернули все, вплоть до расчески — у нас с этим было строго, мелочь считали до копейки.
Отвезли домой. Два дня я отдыхал. На третью ночь меня опять же на машине привезли на работу. Порученец, поднявшийся в квартиру, посоветовал одеться по форме. Меня пот прошиб — если это не амнистия, то что это? Таня не выдержала, разрыдалась и выскочила из комнаты на кухню, где моя мама держала взаперти Светочку.
Это действительно была амнистия, и в духе прежних революционных традиций, прижившихся на Лубянке со времен железного Феликса, первым делом меня отвели к Берии.
— Трющев!
Нарком снял пенсне, протер воспаленные глаза (было что-то около трех часов утра), предупредил.
— Еще один такой прокол, и ты уже не выйдешь сухим бэз воды. Понял?
— Так точно.
— Ступай. Федотов тебе все объяснит.
Федотов встретил меня сурово, сухо объяснил.
— Засучивай рукава и за работу. «Первый» внедрился самостоятельно. Имей в виду, это перспективно. Все подробности в деле.
Я, откровенно говоря, растерялся, даже обиделся. Отдал честь, повернулся через левое плечо и прямиком к двери. У порога не выдержал, повернулся и задал вопрос.
— Если «Первый» внедрился, зачем же меня держали под арестом?
Федотов снял очки, кисло глянул с мою сторону.
— Трущев, не разводи антимонии! Ты не красная девица.
Я глянул на начальника управления и нутром почувствовал, до какой степени устал этот человек, а тут я с своими антимониями.
Я заговорил торопливо, сбивчиво.
— Павел Васильевич, я не о себе. Я могу понять, если мой арест был спланирован заранее, если это была проверка, но если это выражение недоверия, как мне работать? Создается впечатление, будто меня отправили в двухмесячный отпуск, а теперь ждут, что я с новыми силами приступлю к работе.
— Видишь, какой завал? — сухо спросил Федотов и указал на гору бумаг у него на столе.
Затем вполне официально добавил.
— Такое развитие событий предусмотрено не было. Я был против ареста. Я настоял на твоем освобождении. Ты, Николай, по-видимому, в рубашке родился. Что ты можешь сказать о Закруткине?
— Готов поручиться, он не предатель. Скорее, заигрался, возможно, струсил. Когда рядом рванет мина и тебя накроет полутонной грязи, любой может сдрейфить.
— А если сломали?
— Конечно, сломать можно, только тогда он ни к черту не годится. То есть, для немцев пользы от него никакой. Использовать его в роли мелкого провокатора себе дороже. Обиженный агент опасен. Начнет болтать и прочее…
— Ты уверен?
— Так точно.
— А мы нет. У нас были сомнения. До того самого момента, пока к Бухгалтеру не явился человек с той стороны и не предъявил фотографию Первого в форме немецкого офицера. В ходе оперативных мероприятий выяснилось, что Закруткин в Смоленске. Подробности в деле. Хорошенько проанализируй все данные и составь записку с предложениями, как мы могли бы использовать Первого.
Он надел очки и уже в упор уставился на меня — ну, чистый филин!
— А еще я тебе скажу, удача в нашем деле не последнее дело. Судя по донесениям и общему развитию событий, если бы мы действовали по заранее утвержденному плану, его, скорее всего, уже на свете не было. Тебя тоже. Так что иди и работай. И попрошу, не разводи антимоний!
* * *Николай Михайлович начал прощаться, принялся торопить меня — поспеши, иначе, мол, не успеешь на последний автобус в Снов.
Его предупреждение с трудом дошло до меня — в тот момент я умом и сердцем пребывал в тех декабрьских днях сорок первого.
Горечь не отпускала. Ради чего я ввязался в эту историю? Разве не для того, чтобы испытать прикосновения истории? Разве не для того, чтобы ощутить живую жизнь?! И в этот момент, когда мы наконец прикоснулись к оголенному прошлому, вплотную подобрались к извлечению смысла меня беспардонно вышвыривают домой.
Как котенка?..
Но с чекистами не поспоришь.
На прощание, у калитки, он сунул мне папку. Напомнил, чтобы я ознакомился с содержимым «один на один» и только после того, как «крепко поужинаю». Это был его стиль. Этот невысокий энкаведешник скудно завтракал, в меру обедал, и объедался за ужином.
Вот и пойми этих стражей революции.
Глава 2
Отпечатанные на древней пишущей машинке листки оказались отрывками из отчета или, точнее, письма, адресованного лично Трущеву. Место его написания, сроки — все это требовало специального изучения, но мне было не до аналитики. Я до утра разбирал стершиеся абзацы. Некоторые строки и слова пришлось вычитывать с помощью лупы, однако к утру причины, толкнувшие Закруткина на безумный поступок, начали проясняться.
«…только сегодня узнал, что случилось с вами после того, как я «бежал к немцам». Поверьте, у меня в мыслях не было подставлять вас — человека, изменившего мою жизнь, более того, сумевшего внятно растолковать мне и известному вам любителю космических путешествий, что такое согласие и как порой трудно отыскать его в себе».
«…однако постыдное ощущение недоговоренности, причинение вреда, несправедливого, пусть даже и побочного, вам, человеку, втолкнувшего меня в самую сердцевину истории, требует формальных объяснений с моей стороны. Этому учил меня отец, иногда отличавшийся неуместной страрорежимной щепетильностью по отношению к коллегам.
Но не к врагам!
Считайте это письмо, если оно дойдет до вас, отчетом, составленным по всем требованиям жанра, чем с такой радостью в незабываемое довоенное время занимался небезызвестный вам Авилов. Мне удалось сполна рассчитаться с ним в оккупированном Смоленске. Рассчитаться за все — за украденный сахар, за наглость, за измену родине, доверившей ему оружие и пославшей в бой».
«По существу дела могу сообщить — гром грянул, когда в стенах Подольского училища была объявлена боевая тревога. Я, единый в трех лицах — Закруткин от рождения, Шеель по приказу партии, официально Неглибко Вася, свой в доску курсант, отличник боевой и политической подготовки, прошедший спецподготовку для действий в ближнем тылу врага — растерялся.
У меня на руках было точное предписание, обязывающее меня в случае каких-либо непредвиденных обстоятельств немедленно обратиться к начальнику особого отдела или к самому начальнику училища, генерал-майору Смирнову, назвать условную фразу, после чего меня должны были моментально отправить в Москву.
Вообразите картину — в училище объявлена боевая тревога, ребята бегут по коридору, торопят — «Вася, поспешай», «говорят, немцы прорвались под Юхновым», «Калугу взяли!!!» — а я, значит, плевать хотел на Юхнов, на Калугу и вразвалочку к особисту — пора драпать, нас ждут в Москве.