Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

На следующий день в начале пятого утра нас с Федотовым срочно вызвали к наркому.
Берия поставил вопрос ребром.
— Что нового по Закруткину?
Федотов доложил о полученном сообщении.
— Как прикажете понимат эту галиматю? — поинтересовался Берия? — Агент и дальше будет указывать нам, с кем он согласится вступит в связ, а кем побрезгует? Товарищ Сталин требует от нас предоставления самих точних, самих свежих сведений о враге, а вы что мне принесли? Что предлагаешь, Павел Васильевич?
— Мы проанализировали сообщение Первого…
— Ах, ви проанализировали!..
Федотов невозмутимо повторил.
— Мы проанализировали сообщение Первого, и пришли к выводу, что он сознательно поставил перед нами практически неразрешимую задачу. По предварительным данным все, кто учился вместе с Закруткиным или знал его, за пределами наше досягаемости. Все воюют, а от курсантов Подольского училища осталась горстка людей, все они ранены.
— Перевербовка не исключается?
— Не исключается, но это, по мнению Трущева, вряд ли. Я с ним согласен, фактов, подтверждающих измену, нет.
— Какие будут предложения?
— В качестве связника послать Трущева.
— Ви думаете, что говорите?! Работника центрального управления!..
— Это его инициатива.
Берия скептически оглядел меня.
— Справишься, Трущев?
— Так точно, товарищ нарком. Мы обсудили…
— Ха!.. Они обсудили! Тебе понятно, что работнику центрального аппарата нельзя попасть в руки немцев живим?
— Так точно.
— У меня такой уверенности нет! — ответил как отрезал Берия.
Я позволил себе подать голос.
— Есть еще вариант.
— Какой?
— Выйти на Разведупр и послать на связь полковника Закруткина.
Лаврентий Павлович наконец дал волю гневу. Он матерно выругался, потом обличил меня в том, что я «мало дюмаю и, вообще, не дюмаю, когда говорю».
— Не хватает у тебя, Трущев, политического чутя. Это исключително наша операция и подключат к ней варягов — худший из вариантов.
В этот момент Федотов подал голос.
— Других нет, товарищ нарком. В сообщении ясно сказано — на связь он выйдет только с известным ему человеком.
— И ты туда же, Павел Васильевич? — с угрозой в голосе спросил Берия. — Какой-то сопляк смеет ставит нам условия, и ты туда же? Идите, и еще поанализируйте.
Несколько дней я не вылезал из-за стола — анализировал! Источник Фитина подтвердил легенду Первого — прямо из Смоленска Шееля отправили в Оршу, в штаб группы армий «Центр», оттуда в штаб 4-ой армии, затем генерал Зевеке забрал его с собой в Калугу, где он как вольноопределяющийся был приписан к штабу дивизии. Никаких подозрительных встреч не зафиксировано, таинственных посещений офицеров из отдела 1с, [45] а также встреч с работниками абвера, тем более поездок в Минск или Варшаву, не совершал.
По свидетельству источника, случай с Шеелем произвел некоторое впечатление в офицерской среде, однако с началом русского контрнаступления в штабах было не до романтических настроений. Источник докладывал, что общее мнение складывалось в пользу внезапно объявившегося «комсомольского барона». Его желание вступить в вермахт и отомстить большевикам за смерть отца вызвало одобрение офицерского состава.
Еще через день пришло повторное сообщение от десантников. По распоряжению начальства комсомольца Заслонова Петра Алексеевича, шестнадцати лет от роду, заместителя организатора и руководителя подпольной ячейки «За Родину», допросили еще раз и со всей возможной тщательностью. Командир группы, младший лейтенант госбезопасности Горбунов заверил его показания своей подписью. Заслонов уверенно подтвердил — Первый вышел на него самостоятельно, он же сумел доставить его в деревню Уколовку к дяде, сына которого повесили в Калуге. Дядя по заданию райкома одним из первых вступил в полицию, он же переправил парнишку к партизанам. В шифротелеграмме подтверждалось, что оккупационный режим в тех местах еще не вступил в полную силу, и к началу декабря в немецком тылу образовалось что-то вроде «слоеного пирога». Враг контролировал города и крупные населенные пункты, в глубинке немцы пока не появлялись. Командир диверсионной группы сообщил, что гладь озера Тишь, расположенного в районе Воротынска, может служить отличной площадкой для приема самолетов. Фашистов поблизости не наблюдалось. Местные гарнизоны малочисленны, полицию оккупанты сформировать не успели, те малочисленные негодяи, кто подался к ним, за околицу старались не выходить.
 
К вечеру четвертого дня Федотова и меня вновь спешно вызвали к наркому.
Когда мы вошли в кабинет, Берия не удержался, чтобы не съехидничать.
— Ну, что наанализировали?..
В этот момент раздался телефонный звонок.
Лаврентий Павлович, сняв трубку, мгновенно подобрался — всю начальственную вальяжность с него как водой смыло. Он не был подхалимом, но звонок по ВЧ производил такое впечатление на абонентов правительственной связи, что многие во время разговора вставали.
Берия отвечал кратко — да, никак нет, так точно, будет исполнено, я все понял, товарищ Сталин. Так что осуждать нас с Федотовым за то, что мы вытянулись в струнку, не следует.
Нарком положил трубку и глянул на нас. Выразился кратко.
— Срочно в машину! По пути доложите, что вы там наанализировали.
Затем показал мне кулак.
— А ты, Трущев, если еще раз ворвешься в кабинет без приказа, я тебя в лагерную пыль сотру.
Мы не сговариваясь, в один голос, откликнулись.
— Так точно, товарищ нарком.
По пути, занимавшим что-то около пяти минут, Лаврентий Павлович, просматривая сводку, проинструктировал Федотова, о чем не стоит упоминать в кабинете Сталина, а меня еще раз предупредил, чтобы я не вздумал без персонального вызова входить к Петробычу. Это было очень необычно для Берии — как правило свои приказы он не повторял.
В Кремль мы въехали через Боровицкие ворота. Здесь, возле правительственного здания, где был вход в бомбоубежище, машина остановилась. По пути обошли громадную воронку, раскидавшую камни кремлевской мостовой. Другая воронка, еще более крупного диаметра, смутно угадывалась в стороне. Спустились в подвальное помещение. Там прошли мимо охранников по длинному коридору с дверями, выходящими, как в спальном вагоне, на правую сторону. Наконец, в конце коридора Берия, словно в купе, открыл дверь. Мы шагнули следом в тесный предбанник, где нас встретил незнакомый моложавый секретарь и проводил в приемную.
Берия и Федотов по знаку Поскребышева, склонившегося за письменным столом, сразу направились в кабинет, мне было предложено подождать на стуле. Рядом встал лейтенант из первого отдела ГУГБ (охрана правительства). Я шапочно был знаком с ним.
Минут через пятнадцать после того как Берия и Федотов скрылись за дверями, Поскребышев снял трубку, ответил «есть!» и равнодушно глянул в мою сторону.
— Пройдите в кабинет.
Что касается взгляда Поскребышева, его можно было также назвать и отрешенным.
Или крайне усталым.
Я расправил гимнастерку под ремнем и, когда охранник распахнул дверь, шагнул вперед.
— Здравствуйте, товарищ Трющев, — приветствовал меня Петробыч.
— Здравия желаю, товарищ Сталин.
Кабинет был невелик, не то, что в правительственном здании. За длинным столом, в стороне от разложенных карт, сидел Молотов и Маленков, опять поодаль друг от друга. Вячеслав Михайлович, сцепив пальцы, держал руки на столе, Маленков что-то черкал в своем знаменитом блокноте, в котором рождались проекты решений политбюро.
 
Сталин, пососав трубку, ткнул мундштуком в мою сторону.
— Это хорошо, что вы соблюдаете субординацию, но мы сейчас не на параде. Мы собрались, чтобы обсудить, как поступить с Закруткиным, с его требованием прислать на связь известного ему человека. Вы готовы принять участие в обсуждении вопроса?