Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Но за всеми срамными домыслами, нервным хихиканьем, проистекающим из благоговения перед историей, — передо мной, за пределами истории, впервые за все время общенья с Трущевым, въявь проступил абрис таинственного, неизвестного науке существа. Черты были стушеваны, подвижны, неокончены, однако вполне отчетливо складывались в подобие сфинкса.
Его лик, напоминавший кошачью морду, был ошеломляющ и неотразимо притягателен, как может быть притягателен идеал или вечный двигатель. В лапах он держал косу — ту самую, с которой разгуливает костлявая. Тайна этого существа была всем тайнам тайна. Это был лик вечности, а что такое история как не ожившая, наполненная лицами и поступками вечность?
Какие житейские удовольствия, какие тончайшие наслаждения, психологические выверты или шокирующие извращения могут сравниться с радостью лицезрения бесконечной протяженности времени?!
Чего еще может желать человек?
Трущев вновь заголосил.
— А для меня в перспективе инфаркт… Может, сегодня и грянет. Вроде и водку не трескал, как некоторые. Я имею в виду, в оглушительных количествах, и на тебе!.. И слезы горькие прольются… Такая жизнь, брат, ждет меня. Бом, бом!.. Записываешь?
Я показал Николаю Михайловичу диктофон.
Он приказал.
— Антимонии вычеркни. Ни к чему…
Я не ожидал такого предательства и с надрывом в голосе воскликнул.
— Можно оставить?! — и ни с того ни с сего заявил. — Перестройка ведь!..
Николай Михайлович подцепил на вилку ворох квашеной капусты, зажевал и махнул вилкой.
— Оставляй. Мне все равно. Жаль, что редко удается свидеться с внуком. Далеко живет, за границей. Впрочем, об этом в свой черед, а в декабре сорок первого, перед самым Новым годом я сбежал из госпиталя. Хотелось встретить Новый год и заодно отпраздновать награждение в домашней обстановке. Меня тогда представили к Красному знамени, повысили в звании до капитана. Хотелось пройтись гоголем перед Светочкой…
Он помолчал, видно, припомнил что-то незаживающее, затем неожиданно помянул Сталина.
— Железный человек был человек… История его крепко выдрессировала. К окружавшим его товарищам по борьбе никаких дополнительных чувств, помимо деловых, не испытывал. Разве что к тем, кого называли сталинскими выдвиженцами, относился более заинтересовано. Петробыч любил ставить в тупик товарищей из Политбюро неожиданным решение кадровых вопросов.
Он опять взмахнул вилкой, на этот раз пустой.
— Впрочем, мне эта заумь по барабану. С точки зрения поиска согласия эти моменты несущественны — так говорил Заратустра. Согласен? Важен результат, а результат налицо. Или на лице. Спорить будешь?
Попробуй поспорь с ним!
Наворачивая квашеную капусту — вкуснейшую, должен признаться, закуску, — он подытожил.
— Победа, атомная бомба, Гагарин — это, конечно, но и кулак был ого-го! А мы сами разве без кулаков? А ты говоришь перестройка.
Он выпил, поставил рюмку, зажевал, затем подцепил ломоть жареной колбасы, положил его на хлеб и взялся за выдвиженцев.
— Таких было немного, но взлетали они вмиг и очень высоко. При этом падали чаще других, и, как правило, разбивались насмерть. Вспомни Рычагова, Павлова, Вознесенского!.. [47] Но если выдвиженец не подводил, такому прощалось многое. Я побывал в их шкуре, я знаю. Так, например, случилось с молодым Закруткиным.
Еще одна рюмка окончательно развязала ему язык.
— С этими свалившимися на меня двойниками вообще происходила странная история. Петробыч, как назло, взял в привычку, использовать этот случай в назидание НКВД. Он как бы ставил нам на вид — усекли, какой я прозорливый? Уж на что ты, Берия, хитрожопый, а не догадался, как можно использовать сына заядлого фашиста. Только товарищ Сталин в полной мере оценил солнечные дали, которые открывала эта игра.
В следующий момент в поселке дали свет. Трущев притушил фитилек и щелкнул выключателем. Залившее комнату электрическое половодье погубило тени, былое аккуратно съежилось, расползлось по углам.
Вечность растаяла — обнажился шифоньер, тряпье, яблоки.
Трущев спросил.
— Хочешь поставлю музыку?
Я поперхнулся, потом махнул рукой — давайте.
Николай Михайлович включил допотопный магнитофон и оттуда с потрескиванием и шипением полились незамысловатые слова:
Для нас открылись солнечные дали,Горят огни победы над страной.На радость нам живет товарищ Сталин,Любимый вождь, учитель дорогой… [48]Я не удержался.
— Так вы, Николай Михайлович, сталинист?
— Кто? Я?! Упаси Боже!..
После паузы он уточнил свою позицию.
— Сталины приходят и уходят, а Россия остается, понял, литератор?
— Но как же?..
— А вот также. Корень следует извлекать, а не делить дроби. Для начала неплохо без пошлых воплей разобраться, кем он являлся для всей совокупности граждан и нет ли вины каждого из нас в загубленных жизнях, а уж потом орать «тиран!», «убийца!», «могущественный и гениальный злодей, вокруг замыслов которого вертелся весь мир».
Трущев устроился на стуле вполне по-энкаведешному, как это показывают в современном кино — нога на ногу, в зубах папироса, правда, в руке вместо револьвера надкусанное яблоко.
Я приготовился к допросу.
— Что ты слыхал о Василии Теркине?
Вопрос был не в бровь, а в глаз. Что я мог сказать о знаменитом солдате? Не дожидаясь ответа, Николай Михайлович подытожил.
— Все слыхали, но мало кто готов признаться, что у него был прототип. Твардовский на очнике подтвердил. Что за прототип, откуда он появился, судить не берусь, для этого существовало следственное управление, а в нем такие мастера как Свердлов и Рюмин. [49] Суть в том, что Петробыч приказал найти прототипа и его нашли. В точности как на известной картине — разбитной такой, веселый, с гармошкой.
Во время войны в Корее, когда выяснилось что среди наших добровольцев затесались перебежчики и боевой дух оказался не на высоте, он вызвал Берию, Булганина, шнурков из Политуправления и потребовал объяснений. Напомнил, что партия не может либеральничать с теми, кто пустил на самотек воспитательную работу. На Великой Отечественной как было? Если трудно, если враг нажимает, как должен поступить политработник? Он должен отыскать весельчака. Такого, например, как Теркин. Глядишь, лица сразу повеселеют, глазки заиграют и дело пойдет. Затем добавил, если политработник не может отыскать Теркина, пусть поднимает дух личным примером… Кстати, о Теркине. Неплохо бы отправить его в Корею, пусть поможет нашим узкоглазым братьям громить американских империалистов и своих узкоглазых реакционеров.
Лаврентий Павлович посмел возразить, что в каком-то смысле Теркин — литературный персонаж. Его нет в природе.
Петробыч даже обрадовался. «Вот именно, персонаж! А у каждого персонажа, как считают в отделе агитации и пропаганды ЦК, есть прототип. Политбюро поддерживает эту позицию. Впрочем, зачем спорить, вызовем автора и спросим, был у Теркина прототип или нет?»
Вызвали Твардовского — он тогда «Новым миром» заведовал, это недалеко от Кремля, так что долго ждать не пришлось.
Сталин спросил у нашего известного поэта: «Мы, — он указал на присутствующих, — с уважением относимся к вашему творчеству, товарищ Твардовский. Партия отметила вашу работу Сталинской премией, это высокая честь для всякого советского литератора, не правда ли?» — «Так точно, товарищ Сталин!» — «Если мы пришли к консенсусу по этому вопросу, ответьте, пожалуйста, — был у Теркина прототип или нет?»
Вообрази, с каким интересом уставились на Твардовского Берия, Булганин, особенно ребята из Политуправления РККА. Кому хотелось отправляться в Корею и личным примером на гармошке поднимать дух наших добровольцев. Твардовский тоже скис — черт его знает, что ответить Хозяину?