Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Далее по-немецки, на волнах телепатического эфира я индуцировал в сторону Алекса.
«Вы не доверяете (мне), но (могу ли) я доверять вам? Возможно, это провокация красных? Они (уже пытались) подловить Мессинга на (какой-нибудь) антисоветчине. (Пытались приписать) умысел на психический теракт. Говорите вслух, не молчите!!! Почему вас оставили в живых?».
Он с непривычки брякнул.
— Вы хотите знать, почему меня не расстреляли?
«Тише, молодой человек! Осторожнее!!»
Теперь пришла моя очередь закурить.
«Знать хочу, — сообщил я, — (но только) правду. Это понятно?»
«Да», — ответил он и наглухо закрылся.
Некоторое время мы играли в молчанку. Время стремительно убывало, а результата не было.
Я заговорил вслух.
— Послушайте, молодой человек. Вы видите перед собой человека, который лучше любого лекаря способен излечить вас от такой заразы как хандра. А также от верности долгу и прочих смертельно-идеальных бацилл, не дающих покоя людям. Я готов помочь вам обрести твердость духа и веру в цель. Что вас мучает? Страх?
Генрих отрывисто кивнул.
— Калибр страха не приемлем?
Еще подтверждающий кивок.
— Вам грозит расстрел?
Кивок.
— Вам предлагают свободу, если вы что-то исполните?
— Я рассчитывал на амнистию, однако они предложили мне сносные условия существования. Меня мобилизуют в трудовую армию. Это считается полупрощением.
— Выбор для вас мучителен? Вы не желаете ощущать себя предателем?
— Мне предлагают работать против Германии. Правда, они хитрецы — утверждают, что работать я буду не против Германии, а против преступного режима Гитлера.
Я сразу распознал почерк Трущева, но разве Николай Михайлович был не прав, играя такого рода «измами»?
Парень был мне симпатичен, его трудности являлись отражением тех испытаний, которые пришлось преодолеть мне. Я не мог оставить его в беде.
Далее торопливый мысленный речитатив.
«Что (вас) смущает?»
«Они (не верят) мне».
«Что вы (хотите от) меня?»
«Чтобы они мне поверили».
«Убедите меня. (Говорите вслух). Убеждайте, убеждайте!!»
— После ареста меня доставили на Лубянку. Здесь следователь (передо мной явственно вплыл лицо Трущева) сообщил, что отца взяли с поличным, приговорили к расстрелу за шпионаж, приговор приведен в исполнение. Если я не хочу последовать за ним, мне придется рассказать все как есть. Я рассказал все как есть, но особой надежды не питал. Статья у меня, сами понимаете, такая, что оставалось только ждать исполнения приговора. Когда на суде мне сунули десятку и даже не за измену родине, а по «пятьдесят восьмой-четыре» (оказание помощи международной буржуазии) и «пятьдесят восьмой-шесть» (сбор сведений несекретного характера), я решил, что мне крупно повезло. Я долго не мог понять, в чем дело, пока на последующих допросах следователь не удивил меня странной направленностью вопросов. Его мало интересовали конкретные факты — адреса, явки, поездка в Челябинск. Куда больше его интересовали наши родственники в Германии, прежние друзья отца. Он расспрашивал о поместье, которое отец продал в двадцать пятом, интересовался фабрикой, нашей городской квартирой в Дюссельдорфе.
Я отвечал как можно более подробно. Рисовал схемы расположения мебели, называл уменьшительные имена, которыми мами награждала служанок. Я в точности описал им баронский герб нашего рода. Догадка посетила меня, когда ко мне в камеру подсадили молодого человека одинаковой со мной наружности…
— То есть?
— Мы были похожи, как две капли воды. У близнецов больше различий, чем у меня с этим русским парнем. Правда, со временем, приглядевшись, я обнаружилось, что и подбородок у него выдается не так, как у меня, и разрез носа, и ухватки чужие, и ведет себя он несколько иначе. Но это было потом, а за то время, что он провел со мной в камере, он усердно старался стать таким как я. Он изо всех сил старался превратиться в Алекса-Еско фон Шееля. Это открыло мне глаза — его готовят на мое место. Это давало мне шанс.
— Шанс? — не понял я.
Я многого не мог понять, но, прежде всего, какое отношение имела ко мне эта захватывающая история? С какой стати Лаврентий Павлович вспомнил о Мессинге? Ну, было упоминание о нем в показаниях этого заключенного, подробно рассказавшего о своем детстве. Ну, вспомнил Шеель о моем выступлении в Одессе — и что? Какую цель преследовал Лаврентий Павлович, приглашая Мессинга? Нет ли в этом приглашении второго дна? Наркомвнудел на все способен, я был уверен в этом, так что ухо следовало держать востро.
 
— Естественно, — подтвердил Генрих. — В конце ноября сорок первого меня дернули из камеры и сунули в лагерь. На прощание следователь доверительно предупредил — вы неглупый человек, Шеель, и должны понимать, если с вашим визави на той стороне что-то случится, вас ждет суровое наказание. Другими словами, операция началась.
Алекс вслух грубо выругался по-русски-немецки.
— Scheiße, scheiße и еще раз Шайзе (сноска: дерьмо), вашу мать! Подавиться вам колом в глотке!
Далее на немецком мысленном торопливо пожаловался.
«(Сталинский) лагерь хуже (любого наказания), тем более (тот, в котором) я очутился. Я (стремился) любой ценой вырваться (оттуда). Как (видите, моя уловка) сработала».
«Чем (же он) страшен?»
«Вы никогда (не бывали) в лагерях?»
«Нет».
«И не советую. Кормежка (паршивая, обычно ее) вовсе нет. Вы (там и месяца) не протянете».
«Говорите вслух. Только (думайте, что) говорите. О лагерях ни слова».
— Две недели назад меня самолетом доставили сюда и предложили искупить вину.
«Так не бывает!» — не поверил я.
«Я тоже (так считал). Какой (дурак возьмет на себя) ответственность вручить мне оружие и (отправить) на передовую. Я же (по идее сразу) перебегу на ту сторону».
«А вы (не перебежите)?»
«Нет!»
«Не верю. Вы (что-то не) договариваете. Говорите вслух!!! Нельзя (делать слишком) длинные паузы».
«(Если) я скажу, (вам) не выйти отсюда».
«Обо (мне не) беспокойтесь. (Подумайте) о себе. На той стороне (вас тоже ждет) расстрел или лагерь».
«Не скажите. У меня есть (чем поделиться с) дядями из фатерлянда!»
«(Говорите) вслух. (Говорите) что угодно, (только) не молчите!!!»
Он не произнес ни слова, поэтому мне пришлось заполнить опасную паузу.
— Зря надеетесь, Еско. Я знаю фашистов. Так с какой целью вас доставили в Москву?
— Человек на той стороне оказался или скоро окажется на грани провала. Следователь утверждает, что это случилось по моей вине.
— Это правда, Алекс. Я знаю, что это правда. Расскажите все. Что вы утаили от чекистов?
Он сделал вид, что задумался, долго курил, осыпая меня с помощью табачного дыма грубыми и оскорбительными для всякого честного медиума мыслями.
«Вы провокатор. Scheiße, scheiße!!! Вы красный (провокатор)!!! Зачем (вам рисковать) головой? Шайзе!!»
«Не (спешите с) выводами. Я согласен (с вами), выбор труден. Чтобы спастись, (попробуйте) отказаться от романтических настроений. Что-то в Германии и что-то в России враждебно вам. Но что-то настроено дружественно».
«Если вы имеете (в виду исход) войны, я более склоняюсь (к победе) красных. Если Гитлер (не смог сразу раздавить) их, ему каюк! На стороне красных (право) на жизнь. Они (будут драться до) конца. У (них есть) Сталин. Этот кого (угодно в бараний рог) согнет!»
«Согласен. Хотя (это не бесспорно). Не отвлекайтесь! Но выбор (вовсе не означает), что можно (предать живого) человека на той стороне».
«Я (не собираюсь никого) предавать. В том числе (Германию). В том числе (и своих) соотечественников.
Я спросил вслух.
— Вы знаете что творят наши соотечественники на оккупированной территории?
 
— Разве вы немец?
— Я вырос в Германии, там стал человеком. Мне было одиннадцать лет, когда я сбежал из иешивы? Вы не любите евреев?
— Глупости! Среди моих друзей в Краснозатонске были евреи. Прекрасные ребята.