Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

В поезде Николай Михайлович объяснил, что он, скорее, дедушка, а не папа. Я даже обиделся.
Я так ждал отца.
Я помнил его смутно. Сколько мне было, когда он впервые приехал к нам в Саратов? Года три или три с половиной… Он тоже был военный, громадный, куда выше незваного дедушки. Он легко подкидывал меня к потолку. Поверишь, я даже не испугался…
Барон помолчал, несколько раз машинально вытер подбородок.
— В Москве дед сдал меня на руки матери Глафире Васильевне, жене Татьяне, Светке. Для меня началась другая жизнь. Первое слово я выговорил спустя неделю, как оказался в Москве. Светка в награду повела меня на Красную площадь и показала дом, в котором живет товарищ Сталин.
Шеель публично почесал затылок.
— Удивительная у нашей семьи биография — все родные и ни одного родственника, разве что Светлана приходилась дочерью Татьяне Петровне. Даже фрау Магди, уж на что арийка, и та теперь родная. Чудеса!
За родственников, чтобы все были живы-здоровы, мы чокнулись. Барон вновь активно заработал вилкой. Я глядел на него и никак не мог решить, зачем эта исповедальность? Теперь за кордоном, в среде сбежавших на Запад россиян, предпочитают такого рода вступления? А может, это очередной виток истории? Вот она, родная, — подсела к нам за столик, пригорюнилась, слушает внимательно.
Я сдался — только ради нее, ради истории. Ради медсестры Сорокиной, ради всех, кому не повезло на той войне и которым это невезение не помешало исполнить долг.
Закусив, барон продолжил.
— В Москве я впервые встретился с дядей Толей. Представляешь, сразу узнал его и в крик — папа, папочка! Он поправил меня — «прости, Петька, я не твой папа. Если хочешь, считай меня своим дядей». — «С какого фига?» — поинтересовался я. «С какого чего?» — не понял Закруткин. «Почему ты не мой папа, я же запомнил тебя. Ты приезжал к нам в Саратов». — «Так уж получилось. Твой папа сейчас далеко». — «Он воюет с фашистами?»
Дядя Толя кивнул.
«Он герой?»
Дядя Толя кивнул еще раз.
С отцом я встретился позже, когда уехал заграницу.
— Они сумели отыскать согласие? — не удержался я.
— Более того, стали родными братьями. В Дюссельдорфе сразу после победы поменяли утерянные якобы при бомбежке документы. Подали прошение, в котором заявили, что являются кровными родственниками. Так они стали Мюллерами. Фамилию Шеелей отец вернул за год до того, как они с Магди обзавелись сыночком, — Петр Алексеевич не без гордости ткнул себя пальцем в грудь.
— И так бывает, — согласился я.
Шеель поднял стакан и провозгласил.
— Вечная память Сорокиной Тамаре Петровне, которой не суждено было стать баронессой! Бом, бом…
Он был достойный отпрыск Трущева. Того и гляди, начнет ссылаться на Заратустру или на Нильса Бора.
— Когда я стал постарше, дед рассказал, что в медсанбат, где служила мама, угодила бомба.
Он обреченно, как Трущев, махнул вилкой.
— Всех разом! Раненых, медперсонал… Тогда были жестокие бои под Ржевом. Я еще в комсомоле в тех местах собирал останки наших погибших солдат. Мечтал — вдруг могилу матери найду.
— Нашел?
Он зажевал сто граммов и объяснил.
— Мне по службе пришлось бывать в горячих точках. Там я лично убедился, какой бывает итог, когда стокилограммовая бомба угодит в жилой дом.
— В какой точке?
— В Сухуме. Слыхал о таком городе?
Я кивнул. В памяти невольно всплыла фраза — «…райский остров Сухум! Магнолии в цвету, молодое вино «маджарка». Там я познакомился с Таней. Вернулись в Москву вместе».
Разговор окреп.
— Потом демобилизовался, помотался по Москве и уехал к отцу…
— Куда?
— Не важно.
Он достал портсигар, закурил. Помнится, точно такой же был у Трущева. Заметив мой интерес, Шеель пододвинул его поближе ко мне.
— Деду от самого Берии, — добавил он. — На память. За добросовестную службу.
Да, это был тот самый раритет, я сразу узнал его. Громадный, увесистый, серебряный, со знакомым рисунком на крышке — охотник вскинул ружье и целится в пролетающих мимо уток. Я пересчитал уток — их было пять, испуганных, готовых метнуться в разные стороны. Ожидание смертельного выстрела было передано точно и впечатляюще.
 
Я вернул портсигар.
— Перейдем к делу. Ваши персонажи, точнее, главные герои, считают — вам не с руки бросать роман.
— Это вселяет надежду. Это просто радует, что они так считают. Только пусть подскажут, о чем писать? От Трущева мне достался набор дурацких схем, на которых утверждается, что «любовь» и «привязанность» сближают людей, а «неприязнь» и «себялюбие» разделяют. Прибавьте к этому простодушию сборник афоризмов, а также воспоминания, в которых подробно изложены речи, которые он произносил на торжественных собраниях, посвященных тридцатилетию органов и прочим красным дням в календаре, а о ваших родственниках чуть-чуть, только даты и скромное описание событий. Мне также предлагали взять на память собрание сочинений Ленина, а если унесу, то и Сталина. Я бы унес, если бы для дела, но подскажите, как выжать из всех этих материалов элементарный сюжет?
— Я кое-что привез. Там есть много полезного с фактической точки зрения, но главное — ваши герои готовы пообщаться лично, поболтать о том о сем.
— О согласии, например?
— А что, можно и о согласии. Это занятная штука.
— Чем же? — усмехнулся я.
— Помогает жить.
— Или выжить?
— Это кто как предпочитает. Мне, например, помогла. Но вернемся к делу. Откровенность будет обеспечена, правда, есть одно условие — встретиться нужно за границей. В Москве или в России это нежелательно.
Я, пытаясь избавиться от внезапно подстегнувшей меня мысли о возможности содрать дополнительный гонорар с героев своего романа, энергично потер виски. Получить взятку от своих же литературных героев — это прикольно! Будет над чем посмеяться с братьями-литераторами в известном московском клубе, расположенном возле Садового кольца.
— Это будет дорого стоить.
— Вы о чем?
Я дал задний ход. Не знаю, что остановило меня — то ли дремучие советские предрассудки, то ли догадка — не откровенное ли это безумие брать деньги за то, чтобы сдохнуть где-нибудь под забором, а не в своей постели?..
— Это я так, к слову, — откликнулся я.
Шеель придвинул портсигар.
— Это вам в качестве компенсации за расходы.
— Что вы! Не надо!..
— Это просьба деда, в память о вашем плодотворном сотрудничестве.
Мне привиделся укоризненный взгляд, каким одарил меня из могилы Трущев, грозящий палец отца — совсем скурвился, гаденыш!
Все-таки гнусное мы поколение. Зачем ломаться. Дважды два все равно восемь или сколько вам угодно, а деньги лишними не бывают, тем более музейные ценности.
Я накрыл портсигар рукой и интеллигентно сгреб со стола.
— В таком случае выбор места я оставляю за собой.
— Как прикажете, — равнодушно согласился барон. — Вы же у нас летописец.
— Прошу без иронии.
— Mein Gott, какая ирония! Не по собственной же воле я помчался на историческую родину. Если бы не воля стариканов, я бы поостерегся появляться здесь.
— Вам грозит опасность?
— Экий вы проницательный! Это радует. Я серьезно. Или вы здесь, на Святой Руси, уже разучились разговаривать серьезно? Без подначек не можете? Кстати, — он с любопытством заглянул в стакан, — водка не паленая?
— Успокойтесь. В этом заведении мне дерьма не наливают.
— О-о, так вы здесь завсегдатай.
  
Глава 2
 
Полученных от барона листков было немного, с десяток. На первом, истертом донельзя, еще просматривалась сделанная от руки часть плана какого-то города. Чертеж был любительский, разномасштабный — вероятно, проба пера.
 
Надписи на русском — «озеро Леман», «цветочные часы», «проспект Флориссан», «железнодорожный туннель» — не оставляли сомнений — речь идет о Женеве.
Мое внимание привлек выполненный от руки рисунок. На нем была изображена исполинская пушка, из которой в направлении Луны вылетал громадный снаряд.