Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Что лежало в подоплеке этого трепета?
Прежде всего, хитроумный расчет Лаврентия, решившего переложить на молодого выдвиженца ответственность за дальнейшую судьбу операции. Но, главное, мое личное убеждение, что иного способа вывести Анатолия из-под удара не было. Я должен был рискнуть, невзирая на страхи и увертки Берии, на побелевшего, перепуганного до немоты Меркулова, пусть даже предлагаемое решение казалось невероятным, немыслимым по понятиям хотя бы трехлетней давности.
Я впервые ощутил благотворное воздействие согласия. Оно подсказало — судьба войны, пусть даже в какой-то микроскопической доле, решается здесь и сейчас. Решается мною. Значит, главное, быть самим собой. Если другого выхода нет, значит, надо вызвать огонь на себя.
Такое было время. Я бы не хотел, чтобы оно повторилось, но если оно повторится, пусть молодежь знает, что испытывал человек, решивший возразить Сталину.
— У меня, товарищ Сталин, есть сомнения, что такого рода указания помогут Первому выполнить ваше задание.
Петробыч предложил.
— Поделитесь вашими сомнениями, товарищ Трющев.
— Анатолий Закруткин прекрасно проявил себя во время операции «Наследство». Помог нам с Шеелем оторваться от погони. К сожалению, у него гуманитарное образование, а насколько мне известно, и ракетная программа, и программа по изучению атома требуют углубленных технических знаний. Первый заявлен нами как активный энтузиаст межпланетных перелетов. По легенде у него за плечами четыре курса Уральского политехнического института, так что его безграмотность скоро обнаружится.
— Что же вы предлагаете? — заметно помрачнел Петробыч.
— Отозвать Первого…
— Вы думаете, что говорите, Трющев!! — взорвался Сталин.
— Так точно, товарищ Сталин.
— О чем же вы думаете?
Берия замер, а на Меркулова было жалко смотреть. В тот момент мне стало окончательно ясно, что Всеволод Николаевич никогда не напишет хорошую пьесу. Не успеет. Помрет от страха или будет расстрелян за недостаток таланта. Но в любом случае со мной расправятся раньше, чем с Меркуловым.
— Я предлагаю отозвать Первого и заменить его Вторым, который по все статьям подходит под предложение Майендорфа.
Наступила тишина. Я бы не назвал ее мертвой — обычная предрасстрельная тишина, которая бывает после команды «пли!».
Петробыч прошелся по кабинету. Маленков настолько глубоко втянул голову в плечи, что головы у него вроде как бы совсем не оказалось.
Молотов и Ворошилов невозмутимо поглядывали в стол. Высказывать свое мнение они явно не спешили.
Наконец Петробыч подошел ближе, ткнул в меня трубкой.
— Это вы один придумали или все вместе?
Хороший вопрос — из огня да в полымя.
Я, руководствуясь советом Меркулова, сказал правду.
— Это моя идея, товарищ Сталин. Руководство работает над ней.
— Ну-ну, работайте… — посоветовал Петробыч, затем после короткого молчания, он уже более оживленно поинтересовался. — Вы настолько уверены в Шееле?
— Так точно, товарищ Сталин.
— На чем держится ваша уверенность?
— Шеель искренне увлечен ракетной техникой. Возможность познакомиться, тем более поработать в этой области, будет для него высшей наградой. А поработать ему придется. Генерал Дорнбергер и главный ракетчик Вернер фон Браун дураков возле себя не держат, следовательно Шеелю будет где применить свои наработки. Он будет интересен врагу как источник, пусть и малосведущий, в нашей ракетной программе. Причем этот пробел мы можем восполнить.
— И что? Где логика? Что толку для нас, если барончик поделится с врагом нашими секретами?
— У нас особых секретов по этой части нет, но разворот работ по этой тематике в Германии свидетельствуют, они чуют поживу. Мы не имеем права прохлопать возможную угрозу. Есть данные, что они строят беспилотный ракетный самолет с выдающимися характеристиками.
Сталин не ответил. Он несколько минут расхаживал по кабинету.
У меня на лбу выступили капельки пота. Мне стало стыдно, но я не решился их вытереть, за что потом не раз упрекал себя. И в тюрьме, и на воле. Человек должен всегда оставаться человеком. Другими словами, умение сохранять дистанцию — это одно из важнейших условий согласия. Выступил пот — аккуратно вытри его, невзирая на чины, звания, авторитет. Иначе что получается, Сталина мы боялись больше, чем агентов гестапо?
Наконец Петробыч приблизился ко мне, ткнул в меня трубкой. Мы были с ним одинакового роста.
— Послушайте, Николай Михайлович, партия привыкла доверять своим членам, но неужели Шеель, оказавшись в Швейцарии, не пытался сбежать.
— Пытался, товарищ Сталин, но потом одумался.
— То есть как одумался? Вернулся?
— Нет. Я держал его под контролем. Он побродил по городу, нарвался полицейского. Шеель показал ему документы и тот сказал ему — держись, товарищ!
— Цис рисхва [65] так и сказал?!
— Так точно.
— Полицейский?!!
— Так точно.
Сталин надолго задумался, потом заявил.
— Вот что, товарищ Трющев. Вы передайте товарищу Шеелю, что когда я в первый раз оказался за границей, а это случилось в 1906 году, в Стокгольме, на партийном съезде, воздух буржуазной свободы тоже сыграл со мной злую шутку. Товарищ Ворошилов может подтвердить, — он указал мундштуком на вскинувшего голову Климента Ефремовича.
Тот охотно, кивком подтвердил.
Петробыч продолжил.
— Нас поселили в одной комнате. Гостиница была дешевая, средств у партии было мало. Там же мы и столовались, внизу, в кафе. Надеюсь, я не выдам секрета, если скажу, что товарищ Ворошилов, впервые оказавшись заграницей, растерялся. Когда он в первый раз появился в кафе, ему подали дежурное блюдо. Я сейчас не помню — то ли яичницу с ветчиной, то жареный картофель.
Ворошилов поправил вождя.
— Жареную картошку с беконом.
Петробыч ткнул в его сторону трубкой.
— Вот видите, товарищ Трущев, он вспомнил, — затем не без удовольствия продолжил. — С тех пор стоило товарищу Ворошилову появиться в кафе, как ему сразу подсовывали жареную картошку. Он уже на нее смотреть не мог, но мирился. Трудно высказать претензии, не зная языка. Я же напротив не испытывал никакого смущения перед этим мелким лавочником и потребовал у хозяина объяснить, что в меню это такое, а что это. Хозяин объяснил, и товарищ Ворошилов впервые отведал рисовую запеканку с киселем…
— Бифштекс с кровью, — уточнил Климент Ефремович.
— Вот видите, бифштекс… Однажды, прогуливаясь по Стокгольму, я задал себе вопрос — стоит ли возвращаться в царскую Россию, в эту ненавистную тюрьму народов, где меня рано или поздно ждет каторга? Не лучше ли остаться здесь, в Швеции? Там тоже было много социалистов и их не сажали. Но я вернулся и, как видите, не обманулся в своих ожиданиях. Здесь мы совершили революцию, здесь очистили землю от эксплуататоров, здесь дали трудящимся столько свободы, сколько они способны вынести, и даже больше. Передайте мой привет товарищу Шеелю и пожелайте ему успешной работы в тылу врага.
На прощание он напомнил Берии и Меркулову.
— Все это не снимает с вас задачи внедриться в германскую атомную программу.
Часть V
Арийский дом
Как-то мне сказали: «Послушайте, если вы сделаете это и это, через шесть недель Германия погибнет». Я спрашиваю: «Что вы имеете в виду?» — «Германия развалится». Я спрашиваю: «Что вы имеете в виду?» — «Тогда Германии конец».
Я ответил: «Когда-то немецкий народ выдержал войны с римлянами. Немецкий народ выдержал переселение народов. Немецкий народ устоял во время войн раннего и позднего Средневековья. И с религиозными войнами народ справился. Даже Тридцатилетнюю войну выдержал. Потом начались наполеоновские войны, освободительные войны, с ними он тоже справился. Даже мировую войну и революцию выдержал — и меня он тоже выдержит!»