Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Спустился к ручью.
— Кончай, Миша. А то на завтра работы не останется.
Агафья Платоновна пригласила их в дом, погреться чаем.
— Чай — это хорошо. От чая грешно отказываться, а, Миша? — спросил Зыков.
Миша не ответил. Что-то он уж больно молчаливым стал. Как приехали сюда, ни слова не проронил. Наверное, впервые увидел убитого человека. Такое просто никто не переносит.
Агафью Платоновну в доме ждали. Муж, сын и невестка сидели за убранным столом.
— Вот приехали убивца искать, — представила им гостей Агафья Платоновна, приказала Марусе подогреть чай, спросила у Зыкова: — Может быть, подать чего покрепче?
— Э, мать, кто же про такое спрашивает, наливай и все! — пьяно захорохорился Ефим. — Думаешь, если милицейские, то непьющие.
— Мы пьющие, — сказал Зыков. — Но сейчас нельзя.
— Люблю откровенных людей…
— Сиди, Ефимша! — одернул сына Константин Данилыч. — Люди приехали делом заниматься. Как, ребята, есть что-нибудь, зацепка какая-нибудь?
— Ничего, — вздохнул Зыков.
— Ума не приложу, откуда такой выродок выискался. Она же мухи не обидела.
— Стреляли, кажется, не в нее, — осторожно заметил Зыков.
— Ясное дело, не в нее, — сказал Ефим.
— Замолчи, Ефимша! — поморщился как от зубной боли Константин Данилыч. — Не твоего ума дело.
— А я чего лишнего сказал? Дураку понятно, Степку кокнуть хотели. Он многим тут насолил. Больно прыткий! Допрыгался!
— Замолчи, тебе говорят! — гневно крикнул старик. — Возьми в соображение, человек убит, человек, балда ты этакая! От одного этого протрезветь надо бы.
— Молчу, батя, молчу.
— Вы уж извините, — сказал Константин Данилыч. — Как выпьет, так понесет околесицу. Нельзя тебе пить, Ефимша.
— Будто я пью — годом да родом.
— И годом да родом нельзя. Иди ложись спать. Маруся, постели ему.
— Я посижу. Я молчать буду, батя.
Агафья Платоновна налила всем чаю, поставила на стол пироги с брусникой. Зыков без стеснения уминал пироги, пил стакан за стаканом крепкий чай, чем привел Агафью Платоновну в умиление.
— Ты, думаю, добрый парень. Худой да злой человек так есть не умеет. Уж я знаю.
— А мой друг? — спросил Зыков, кивнув на Баторова, который почти ничего не ел и чаю выпил один стакан.
— Молодой он еще, твой друг-то, тяжко ему, — Агафья Платоновна горестно, по-бабьи вздохнула. — Господи, милостивый, что же это деется! Верочка, Верочка…
— Вы все выстрел слышали? — спросил Зыков у Константина Данилыча.
— Как не услышишь. Окно-то открытое было.
— А спустя какое время закричал Миньков?
— Сразу же после выстрела, — сказал Константин Данилыч.
— Сразу же, сразу, — подтвердила Агафья Платоновна.
— А я не слышал ни выстрела, ни крика, — сказал Ефим. — Я в это время в сенях сидел. Курил и про жизнь думал.
— А к ручью вы ходили? — спросил Зыков.
— Да нет. Когда они повалили из дома, я подумал, что Куприяна Гавриловича провожают.
— Гостей, кажется, бегом не провожают, — усмехнулся Зыков.
Он заметил, что последние его вопросы и усмешки насторожили Константина Данилыча. Старик, подумав, сказал:
— Мы не бежали. В сенях темно, шею сломать недолго. На улице — там — да, бежали.
«Старик умен и догадлив, — подумал Зыков, с интересом разглядывая его иссеченное морщинами, суровое лицо с глубоко запавшими ястребиными глазами. — С Ефимом как следует поговорить, конечно, не даст. Но попробовать надо».
— Сколько же времени, Ефим Константинович, вы в сенях сидели?
— Помнит он! — пренебрежительно махнул рукой Константин Данилыч.
— А вот и помню! Зашел в дом — никого. Стол не убран. Бутылка стоит недопитая. А я чистоту люблю. Приборкой занялся.
— Ну что ты врешь! — возмутилась Маруся. — Сидит треплет языком, а люди, делом занятые, его слушать должны! Приборкой сроду не занимался.
— А тут занялся. Бутылку опростал.
В дом в сопровождении председателя поселкового Совета зашел Алексей Антонович. Увидел, что Зыков и Баторов сидят за столом и распивают чай, в удивлении изогнул брови и, глядя куда-то поверх их голов, отрывисто бросил:
 
— Жду вас в поселковом Совете. — Круто и четко, будто на смотру, повернулся и вышел.
Миша сразу же вскочил, но Зыков старательно и неторопливо допил чай и только после этого поднялся. Константин Данилыч проводил их за калитку, подал сухую, твердую руку.
— Заходите. Может, помощь понадобится или еще что. — Кашлянул. — А на Ефимшу не обращайте внимания…
И Зыков снова отметил, что старик насторожен и обеспокоен.
Над Байкалом посветлело, в разрывах туч трепетали звезды, их, казалось, вот-вот угасит злобно воющий холодный ветер. Была поздняя ночь, поселок спал глубоким сном, собаки и те не лаяли. Миша Баторов поднял воротник плаща, втянул голову в плечи, стал похож на иззябшего воробья. Скис парень. Растормошить надо бы, но и у самого на душе не больно весело.
Неожиданно Миша остановился. В неверном, пляшущем свете лампочки его лицо показалось незнакомым, бледным и осунувшимся.
— Иван, а убийство-то, похоже, не случайное.
— Ты опять о том же! — с укором сказал Зыков. — Не убежит от тебя твоя краля.
— О другом я! — с досадой и обидой возразил Миша. — Неужели все-таки преднамеренное, а?
— Не исключено, что и случайное. Оплошность в обращении с оружием или еще что. Признаться — страшно. Так что все равно искать придется.
— И опять ты ничего не понял!
— Я, Миша, мыслей читать еще не научился.
— Не в этом дело! — Глаза у Баторова сверкнули, голос зазвенел — того и гляди сорвется на крик. — Ты черствый и толстокожий. Чай гоняешь, платочком пот вытираешь. Тебе все равно кого искать, лишь бы отыскать, под замок сунуть — сиди, а я пойду отсыпаться.
— Твоя проницательность просто убивает, — как можно дружелюбнее сказал Зыков, положил тяжелую свою руку на плечо Баторова. — Только вот горячиться, голову терять не надо. Голова нам еще понадобится.
По тому, как отвердело, напряглось под рукой плечо, Зыков понял — пальмовую веточку Баторов не принял. Убрал руку, и пошли молча. Немного погодя, Баторов заговорил опять:
— Как подумаю, что преднамеренное… Ведь я как оказался в милиции? Книжек начитался, киношек насмотрелся. А жизнь не кино. Работенка оказалась нудноватой. Пацан велосипед увел. Парни друг другу носы расквасили. Соседки не ужились. Ни дерзких грабежей, ни стрельбы из окна бегущей автомашины. Нету — не надо. Растащить, примирить соседок, приструнить забияк-парней, возвратить велосипед — тоже дело. И, сам знаешь, не всегда приятное и легкое. До сегодня я думал: оно и есть главное, основное. А глянул на убитую, все во мне перевернулось. Убийца где-то здесь, за стенами этих домов. Не разом, не в одночасье решился он на такое. Я до этого бывал в поселке, ходил по этим улицам, может быть, и встречался, и здоровался с ним. Может быть такое, Иван?
— Вообще говоря, в жизни бывает всякое, — уклончиво отозвался Зыков, все еще не понимая, к чему ведет эту лихорадочно-торопливую речь Миша Баторов.
— Ну, могло не могло — не важно. Тут другое. Говорим: охраняем достояние, покой и жизнь граждан. Охраняем! Охранять — значит не допускать. Если уж брать по большому счету, а когда речь идет о человеческой жизни, счет должен быть самым высоким, мы обязаны были предотвратить этот выстрел. И в том, что выстрел все-таки был и пуля нашла свою жертву, виноват и я. Понимаешь? Вместе с погонами на наши плечи ложится страшная ответственность, Иван. Боюсь, что мне она будет не по силам.
Они шли по пустынной, едва освещенной тревожно мечущимся светом улице, мимо темных домов, и грозный гул Байкала глушил их шаги, беспокоил душу. Зыков ощущал смятение Миши, по-братски жалел его. Но ни утешать, ни успокаивать не стал: такое должен пережить каждый самостоятельно. Может статься, что ответственность, о которой говорит Миша, и в самом деле будет ему не по силам. Что же, тут ничего не поделаешь, тут уж лучше поискать другое занятие. Скверно, когда человек, зная, что для этого дела не годится, цепляется за него, он неизбежно начнет приспосабливаться, ловчить с самим собой и с другими. Еще хуже, если за годы работы даже не придет в голову то, что мучает сейчас Мишу, — такие тоже встречаются.