Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Во время перерыва Тюрин, треща суставами пальцев, укорял меня:
– Ну как же так, ну как же так! Вы что, не знаете, кто это? Секретарь ЦК комсомола Иванов. Но меня уже понесло:
– Ну и что, что Иванов? У нас тоже есть генерал Иванов. Пусть не вмешивается. Другим нельзя, а ему почему-то можно. Да? Только потому, что секретарь?
А другой мой знакомый, тоже оказавшийся там, помощник начальника Главного политуправления армии по комсомолу полковник Маринов, не совсем молодой, но не утративший еще комсомольского задора человек, меня поддержал:
– Ну и молодец! Один хоть нашелся, поставил на место этого шута горохового. А то Иванов в последнее время, что капризная примадонна. Слова ему против не скажи, пальчиком его не тронь. Нет, врезал ты ему как надо, по-армейски. Молодец! Слышишь, как крутом гудят?
И я воспрянул духом.
А когда Маринов добавил, что мне заказан номер в гостинице ЦДСА и я могу пробыть в Москве минимум два-три дня, а потом буду отправлен в Будапешт по линии ГлавПУра, настроение и вовсе поднялось до небес. Три дня в Москве! Бродить по малознакомым московским улицам, рыться в букинистических магазинах, побегать по фронтовым товарищам, уже отпущенным на "гражданку" и трудившимся по своим прежним специальностям. Ну и, конечно, выпить с ними за победу, за недошедших до нее друзей. И разговоры, разговоры, разговоры…
Утром – шторы задернуты, в комнате темно – телефонный звонок. Рукой неохотно нащупываю трубку:
– Слушаю.
– Товарищ Квин? – услышал я интеллигентный молодой голос.
– Так точно.
– С вами говорят из секретариата товарища Михайлова. Идет заседание бюро ЦК. Вас ждут ровно в двенадцать.
– Спасибо, буду.
Вскочил, отдернул штору, посмотрел на часы. Десять. Времени хватает.
Ровно без пятнадцати двенадцать я в приемной Михайлова на Хмельницкой.
Вежливый молодой человек, видно, тот самый, который нашел меня в гостинице, подал газеты, журналы:
– Свежие. Почитайте, придется еще обождать.
Спросил, не хочу ли я пить: боржом, нарзан. А, может быть, есть? Рядом буфет.
Я ничего не хотел. Одна мысль: для чего вызвали? И ей в ответ: Гуркин ведь что-то говорил про почетную грамоту.
Нет, мой начальник зря не скажет.
И молодой человек в приемной такой обходительный. Что-то ему известно!
Сижу и жду. И мысли самые радужные. Что грамота? Цветная бумажка в твердой обложке. А приятно! Говорят, получивших грамоту заносят навечно в какую-то особую книгу.
Звонок. Приятный молодой человек идет к двери кабинета, потом возвращается:
– Вас приглашают, товарищ Квин. Ведет бюро Александр Николаевич Шелепин.
Вхожу. Останавливаюсь у двери. Здороваюсь. В ответ что-то неопределенное: то ли "здравствуйте", то ли "катись колбасой".
Осматриваюсь. Человек семь-восемь. И мой рыжий в их числе. Председательствует второй секретарь ЦК ВЛКСМ Шелепин – Михайлов в отъезде.
Перешептываются, Сесть не предлагают. Что-то почетной грамотой не пахнет.
Перебьемся!
Шелепин встает, в руке бумага:
– Слушается персональное дело товарища Квина. Что? Персональное дело? Какое персональное дело? Ушам не верю.
– Прознав о том, что на последнем пленуме ЦК товарищ Иванов был подвергнут дружеской критике за некоторые упущения в работе, Квин повел себя по отношению к нему не как товарищ, душой болеющий за боевого соратника, а, я бы сказал, просто оскорбительно. При всем честном народе, в том числе в присутствии и не членов комсомола, злобно напустился на него, выставив на всеобщее осмеяние… Каково будет мнение членов бюро?
Молчат, уставив взгляды кто куда. А мой рыжий Иванов, запустив руки за спинку кресла и обратив веснушчатое лицо к потолку, сидит так, будто он совсем здесь ни при чем, не о нем будто речь. Правда, на лице горькая обида. Ах, как я его, непорочного, обидел!
– Позвольте объяснить, – решаюсь я: ну, не истуканы же они все, в конце концов, живые нормальные люди! – Я прилетел из Будапешта только вчера утром, к тому же опоздал. Ни о каком пленуме не слышал, кто там кого ругал, понятия не имею.
 
– Ну вот! – горестно покачал головой Шелепин. – Разве я сказал «ругал»? Я сказал «дружески покритиковали». Вы и здесь, на глазах, передергиваете, товарищ Квин.
– Ну, покритиковали, ну, похвалили. Я совсем не об этом. Когда я стал выступать, он…
– Не он, а секретарь ЦК ВЛКСМ товарищ Иванов, – терпеливо поправил Шелепин.
– Секретарь ЦК ВЛКСМ Иванов стал вмешиваться, сбивать меня, мешал говорить. Вот я и брякнул…
Тут все зашумели:
– Брякнул на секретаря ЦК!..
– Что за выражения!..
– Как это по-армейски грубо!
Один Иванов молчал, не меняя позы. Лишь выражение лица стало не просто обиженным – смертельно оскорбленным.
– Я думаю, ясно, товарищи, – Шелепин опять встал, легонько пристукнув по письменному столу. – Товарищ Квин заслуживает за свой проступок очень сурового наказания, вплоть до исключения. Но, учитывая его некоторые успехи в деле объединения прогрессивных венгерских организаций – так, по крайней мере, информируют нас товарищи, – предлагаю на первый случай объявить ему строгий выговор. Кто за?
Все дружно взметнули руки, в том числе и рыжий Иванов.
И тут я снова взял с места в карьер. Хотя внешне, по-моему, удалось оставаться спокойным.
– Выговор по какой линии? – поинтересовался я.
– Как по какой? – слегка опешил Шелепин. – Вы наш работник, значит, по линии ЦК. По административной линии.
– Я не являюсь и никогда не был вашим работником. Я офицер.
– Значит, по комсомольской, – сразу поправился Шелепин. – Строгий выговор по комсомольской линии. Так вас устраивает?
– Я уже три года не в комсомоле. Шелепин заметно разозлился:
– Но в партии-то вы состоите?
– По партийной линии бюро ЦК комсомола мне выговора дать не имеет права.
– Поясняю вам: мы имеем право сообщить в партийную организацию о вашем безобразном поведении и потребовать примерно наказать вас по партийной линии.
– Во-первых, не потребовать, а попросить, если по уставу. А во-вторых, надо посмотреть еще, как отнесутся к вашему сообщению коммунисты нашей организации. Там мне дадут возможность все подробно объяснить и внимательно выслушают. И навытяжку перед собой у нас коммунистов тоже никогда не ставят.
– Кто вам мешал сесть?
– А кто мне предложил сесть?
– Словом, решение бюро остается в силе, – подытожил Шелепин и, словно подводя черту, еще раз несильно пристукнул ребром ладони. – Вы можете ехать к себе, товарищ Квин. Ваше начальство мы поставим в известность. Будьте здоровы!
И пошел я, солнцем палимый, по широким московским улицам. Утомительная это, оказывается, работа – получать почетную грамоту ЦК ВЛКСМ.
Шел по прямой, механически переставляя ноги. И неожиданно заметил, что несут они меня не куда попало, а мимо памятника Первопечатнику, по Охотному ряду, по улице Фрунзе – прямо к пропускному бюро министерства обороны.
А оттуда позвонить помощнику начальника ГлавПУра полковнику Маринову ничего не стоит. Надо же хоть кому-нибудь поплакаться в жилетку. Ведь обидно до слез.
Маринов после моего сбивчивого рассказа накалился до предела:
– Вот, значит, они как! Хорошо же! По вертушке набрал кабинет Михайлова, где сидел Шелепин.
– Слушай, Шурик (Железным Шуриком его стали величать гораздо позднее), – начал в лоб. – Вы меня еще из членов бюро не выкинули?
И, выслушав ответ, продолжил ехидно и остро:
– Ну, это просто неправда! Как раз сегодня я на работе с семи утра. И если ты звонил в восемь, значит, выкинь свои часы на помойку. Другое дело, что мое присутствие на бюро было для тебя нежелательным и ты слегка сманеврировал… Для чего? А чтобы снова, не встречая возражений, поддержать эту свою примадонну… Кого я имею в виду? А тебе неясно?.. Да, я слышал, что ему вчера, как ты говоришь, брякнул Квин… Мое отношение? Да я просто рад, что нашелся наконец человек, пусть со стороны, который поставил его на место. Это давно уже следовало сделать нам самим… А что касается нелепого по существу и по форме выговора, то я тебе вот что скажу, Шурик. Если ты помнишь, я сам был инициатором того, чтобы для комсомола в освобожденных странах поработали находящиеся там по другим делам молодые офицеры. Квин, кстати, был в числе лучших из них, и если только вы не вымараете из протокола бюро всей этой чуши, я завтра же пойду к Шикину и докажу ему с документами в руках, что офицеры свое дело в молодежных организациях уже сделали, и пусть теперь ЦК ВЛКСМ само думает, кем их заменить… Ах, с гражданскими трудности? Будут осложнения с визами? Ну, это уж, извини, твои заботы. Для меня важнее избежать осложнений с нашими офицерами. С комсомольским приветом, Шурик!