Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

– Шесть-семь тысяч сегодня, Шесть-семь тысяч завтра…
– Шесть-семь тысяч сегодня, шесть-семь тысяч через полгода, а, учитывая неравномерность поставок, нехватку бумаги у нас в СССР – через год. Ну и что же в итоге? Каких-нибудь пятнадцать тысяч одной только «Как закалялась сталь» за два года. А в венгерских левых молодежных организациях, вы сами говорите, двести тысяч членов!
– Конечно, не сразу… Но постепенно можно было бы…
– За каких-нибудь двадцать лет. И еще двадцать лет на «Чапаева». И еще столько же на «Рожденные бурей»… О других расходах, которые мы вообще никогда не сможем взять на себя, я уже не говорю: переплет, специальная бумага для форзаца… И потом, о качестве перевода вы задумывались? Ведь эти энтузиасты по существу только начали изучать русский язык. Хотя «моя твоя понимай» – это для них уже пройденный этап, но многие еще путают «муку» с «мукой». Представляете себе в книге черным по белому: «Он принял смертную муку». Как будет «мука» по-венгерски?
– «Лист».
– Значит, Ференц Лист… Интересно, я не знал… А «мука»?
– «Кин».
– Вот во что могут вылиться эти скороспелые самоделки… Знаете, старший лейтенант, мы с вами все равно сегодня эту проблему не решим. Уже третий час ночи. Давайте лучше на боковую. А на днях, обещаю вам, я переговорю с венской «Эстеррайхише цайтунг», с ее редактором полковником Лазаком. У них и средств побольше, и бумаги, и печатать в Вене куда дешевле. Еще сколько-то и для себя заработают…
С тем и разошлись.
А утром, когда я, злой и невыспавшийся, явился с запозданием к завтраку, рядом с моим начальником, свежим, как огурчик, сидел очередной гость – незнакомый мне худощавый желтолицый человек средних лет в гладко-синем костюме, с узким, как лезвие, галстуком, чуть примятым снизу. «Из ЦК, инструктор иностранного отдела», – сразу определил я. Гостей в отделении перебывало много, и мы все научились довольно точно их классифицировать.
Гуркин и его гость поели раньше меня. Проходя мимо, Гуркин задержался возле моего стула:
– Переоденьтесь в военную форму, захватите с собой планшетку – и ко мне. Только, пожалуйста, побыстрее, – и критически глянул на мою тарелку с горкой жареных рулетиков по-венгерски.
Подавальщица Илона знала мои аппетиты и не скупилась – все равно я пришел бы за добавкой. К ее удивлению, на тарелке оставалась еще добрая половина порции, когда я, дожевывая на ходу, стремглав кинулся к выходу из столовой. Настроение у меня поднималось, как ртутный столбик в термометре с закипающей водой. Почему-то я связал этот вызов к начальнику с вчерашней затянувшейся дискуссией и решил, что, подумав весь остаток ночи, Гуркин все-таки нашел способ помочь молодым венграм, жаждущим советских книг.
Но когда я, приведя себя в полный боевой, с планшеткой через плечо и пистолетом в кобуре, влетел к нему в кабинет, он окинул меня странно изучающим взглядом.
– «ТТ» можно с собой и не брать, все равно придется сдать на посту, так что лучше оставьте у меня. Остальное, кажется, в порядке. Сядете на «шкоду», поедете в ЦК, к товарищу Ракоши. Вот пакет, – и подал мне небольшой плоский прямоугольник, запечатанный в двух местах красным сургучом. – Вручите его товарищу Ракоши лично. Не через помощника, не через секретаря, а только лично, – подчеркнул он. – Пусть вскроет при вас, и оставайтесь с ним, пока будет читать. Затем снова уложите содержимое – несколько листов машинописи в пакет и мигом обратно. Если товарищ Ракоши захочет делать заметки, пожалуйста, но только на отдельном листе. Эти заметки – так скажите ему – он может отправить по своей линии. Все понятно?
– В основном. Неясно только, что в пакете.
– А это для вас пусть пока и останется неясным. Скажу только, чтобы была понятнее ситуация. Пакет привез в шесть утра военным самолетом из Праги тот товарищ, что сидел возле меня за завтраком. Теперь он отсыпается на кушетке в комнате Матьяша. А в три часа дня полетит с пакетом в Бухарест… Езжайте, не задерживайтесь! Товарищу Ракоши я позвоню.
 
Ртутный столбик стремительно пошел вниз – вода стала быстро остывать.
Минут через пятнадцать я был уже в здании ЦК Венгерской компартии недалеко от парламента, ломаными и вместе с тем воздушно-изящными линиями которого я не переставал любоваться, когда оказывался поблизости.
Ни у входа, ни внутри здания постовые в форме народной полиции не задерживали меня, хотя и окинули ощупывающим взглядом, особенно пустую кобуру. Лишь у двери секретариата сидевший там полицейский спросил по-русски:
– К кому?
– К товарищу Ракоши. От подполковника Гуркина.
Полицейский разрешающе кивнул.
В приемной сидело человек десять: венгерские военные в высоких чинах, штатские, похоже, из комитатов (Комитат – в Венгрии область).
Я сразу подошел к помощнику первого секретаря, которого знал еще в военные годы:
– Привет, Дьюри! Мне к твоему хозяину. И очень срочно.
– Садись! Сейчас доложу.
Он вышел. Я остался стоять, оправил гимнастерку.
Дьюри вернулся:
– Товарищ Ракоши очень занят. Он просил передать, что нужно, через меня.
Такой поворот событий в полученные четкие инструкции никак не вписывался.
– Не пойдет! – категорически рубанул я. – У меня другое распоряжение. Только лично!
Дьюри в растерянности жевал нижнюю губу. Что-то его не устраивало.
– Хорошо, – произнес он не очень уверенно. – Попробую еще раз.
Слегка озадаченный, я стал ждать. «Что произошло? Почему Ракоши меня сразу не принял? Гуркин забыл позвонить? Исключено!.. Не дозвонился?»
Боковая дверь возле стола помощника отскочила с треском, будто ее с силой толкнули ногой. На пороге появился сам Ракоши, за ним высился Дьюри с кислой миной, видно, заработал нагоняй.
Ракоши я видел неоднократно, хотя лично знаком с ним не был. Он приезжал к нам в отделение, к Гуркину, когда я еще там не работал. А потом еще раз, уже не один, а вместе с другим секретарем ЦК Эрне Гере, частым нашим гостем. Как раз в это время я отвозил Зою в родильный дом.
Небольшого, можно даже сказать, маленького, почти карликового роста революционера мировой известности никак нельзя было назвать видным мужчиной. Крепыш с несоразмерно большой, яйцевидной формы лысой головой и миндалевидными темными глазами. Короткие крепкие ноги. Не по туловищу длинные руки с мощными кистями человека, с детства занимавшегося физическим трудом.
– Ви? – словно выстрелил, глядя прямо мне в глаза, раздраженно сжимая и разжимая увесистые кулаки.
Почему-то он был в ярости. Обычно присущее ему обаяние могучей силы воли и бурлящей энергии отступило на второй план перед непонятной вспышкой крайнего раздражения.
Я молчал. Что такое – «ви»? Констатация? Обвинение? Что можно ответить на такой странный вопрос?
– Ви? Я спрашиваю?
Ракоши хорошо говорил по-русски, обычно не делал ошибок. И лишь звук «ы», как и большинству венгров, даже долго проживших в Советском Союзе, ему не давался никак.
– Ви понимаете, где находитесь? – наконец произнес он такое, на что хоть ответить можно.
Я, пытаясь разрядить обстановку, улыбнулся:
– Догадываюсь.
И мгновенно сам ощутил, насколько натянуто прозвучала шутка.
– Догадливый, значит, – Кулаки продолжали сжиматься и разжиматься. – Решил посмотреть на товарища Ракоши и просто-напросто вызвал его к себе. На просмотр. Так?
– Нет, не так, товарищ Ракоши. Меня послали увидеть вас и передать…
Я оглянулся. Все присутствовавшие в приемной, отдавая дань уважения первому секретарю, поднялись со своих кресел и напряженно вслушивались в наш странный диалог: кто с интересом, кто хлопая глазами и явно ничего не понимая.
 
– Увидеть и передать вам…
– Что за цирк вы здесь устраиваете, офицер? – раздраженно перебил он меня. – Я же ясно приказал: передайте все, что надо, товарищу Нонну…
– Велено передать вам с глазу на глаз… Товарищ Гуркин…
– Вот я сейчас позвоню товарищу Гуркину и скажу, как ведет себя здесь его офицер… – и шагнул к телефону, все такой же злой, но, подняв трубку, тут же передумал. – Нет, я лучше позвоню от себя и тогда… Следуйте за мной! – и, стремительно развернувшись, огромными, не по росту, шагами, понесся по пустому коридору.