Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Начальник заставы задал несколько вопросов персидскому офицеру для уточнения личности неизвестного: как он выглядит, в чем одет, какая лошадь, где первый раз встречался с ним крестьянин. Когда все узнал, сказал:
— Примем меры.
Какие меры — ничего этого начальник заставы не объяснил. А когда мы подошли к заставе, Михайлов сказал:
— Ну, и номер будет, ежели этим бандитом окажется вчерашний победитель конных соревнований.
— Не может того быть, товарищ начальник! — возразил переводчик Мамедов.
— Отчего же не может быть? Здесь все может быть. Приметы очень совпадают. Ну, к вечеру выясним…
И действительно, к вечеру все прояснилось. На боевом расчете Михайлов недовольно хмурился: сердитый был, придирчивый, а потом объявил: Алиоглан бандитом оказался!
Ну, а кто это мог знать, на лбу у него написано, что он бандит? Раньше ничего такого за ним не замечалось.
Сразу после соревнования Алиоглан взял дома винтовку, вскочил на коня и удрал за границу. Зачем его туда понесло — никто не знает. А сегодня на рассвете его видели в селении — он пригнал двух буйволов и бычка. Продал их и снова куда-то исчез.
— Безнаказанно прошел через границу, — с укором сказал начальник. — Туда и обратно сходил и не попался. Как это объяснить?..
— Конь у него быстрый — это верно, — продолжал начальник, — но поймать надо. Обязательно надо поймать… — Поглядел на Щербака и посмеялся. — Здорово он нас купил с тобой, фотограф!
Гусев подошел ко мне после ужина. Закурил.
— Видишь, какое дело получилось, — заговорил он, — мы с тобой тоже виноваты, что проворонили эту птицу.
— Как это виноваты?
— Так ведь не на печи сидели в эту ночь, а в наряде были, границу охраняли.
— Что же из этого? Он вон у самой заставы прошел. Знает, что здесь наряды не выставляются.
Гусев задумчиво подымил цигаркой.
— Ишь ты, какой догадливый! — сказал он сердито и нахмурил чернявые брови. — Охота мне с ним встретиться…
Май прошел — Алиоглан не попадался. Но молва о его налетах и грабежах все шире растекалась по границе. Недели не проходило, чтобы Алиоглан не учинил погрома на той стороне. Однажды перед утром он опять почти у самой заставы проскочил в наш тыл. Двое суток за ним гонялись. А он, окаянный, будто и явился только для того, чтобы пограничников подзадорить. Покажется где-нибудь на пригорке, на недосягаемом расстоянии, погарцует, покрасуется у нас на глазах и опять ускачет. Ни одна наша лошадь за ним не поспевает.
Так все лето и разбойничал — не удавалось его поймать ни нам, ни персидским сарбазам, хотя вообще-то похоже было, что сарбазы боятся Алиоглана и только для видимости показывают, что гоняются за ним. Как-то среди белого дня Алиоглан подъехал к персидскому посту, не слезая с коня, направил на дневального винтовку и приказал ему принести ящик патронов. Дневальный сходил в казарму, принес патроны и подал их Алиоглану. А когда бандит отъехал на километр от поста — дневальный поднял тревогу.
Но в тот же вечер случилось такое, чего, наверно, никак не ожидал Алиоглан.
Иван Гусев был помощником дежурного по заставе. Запряг он в водовозку обозного коня и подъехал к речке, чтобы привезти воды. На границе порядок строгий: что бы ты ни делал, а винтовочка всегда должна быть при себе. Гусев начерпал бочку воды, взял в руки вожжи и только хотел тронуться с места, как заметил, что с той стороны, через речку, в нашу сторону направляется всадник на знакомом сером коне. Едет не торопится, будто с какой-то важной работы возвращается, и в полной уверенности, что дома его очень ждут. Даже по сторонам почти не смотрит. Гусев присел за бочку и думает, что делать: тревогу поднять? Хоть застава и близко, но пока соберется, уйдет Алиоглан и тогда опять лови ветра в поле. Самостоятельно действовать? Расстояние подходящее: метров триста пятьдесят — четыреста. Эх, семь бед — один ответ, подумал и положил винтовку на бочку. Подождал, когда бандит совсем на нашу сторону выбрался, и тут изо всей силы крикнул:
— Стой, Алиоглан!..
Жеребец на одно мгновение вздыбился, стрелой кинулся в гору и пошел, высекая подковами искры. Всадник вдруг откинулся на спину коня и, как тяжелый куль, свалился с седла. Пуля Гусева догнала его…
И все это произошло на глазах у персидских часовых — их пост недалеко стоял. Высокий черный офицер опять вызвал на переговоры нашего начальника и выразил ему благодарность от лица персидской службы. А потом спрашивает: «Кто это ваш солдат, который так метко стреляет?» — «Обыкновенный солдат, — ответил начальник. — Советский пограничник».
А серый скакун после этого долго еще бродил по горам. Людей к себе не подпускал. Седло с него свалилось, вид страшно свирепый — совсем одичал. И только глубокой осенью, когда начались дожди и туманы, набрел он как-то на наш дозор, прибился к лошадям и не отходил от них. Дрожит весь, волки, что ли, его напугали… Так и привык он к нам, остался на заставе. Начальник заставы распорядился передать его Гусеву…
Исповедь полену
Бандитские шайки после наших ударов нередко разваливались по всем швам: рядовые джигиты бросали свое преступное ремесло и возвращались с повинной. Их прощали. Но главари держались стойко. Им трудно было оправдываться перед Советской властью, перед обиженными жителями пограничных селений. Поражения, конечно, огорчали их, но и учили уму-разуму: они становились осторожней, появилась своя тактика. А в некоторых бандах — своя разведка.
Случай, о котором я хочу рассказать, произошел осенью. Дожди только начались, а на границе было уже неприятно и холодно. Ветры хлестали то с одной стороны, то с другой. С моря несли они непроглядные туманы, запах рыбы и водорослей, со степей — студеные пыльные бури. В такое время не только на границе, но и на заставах работы невпроворот. Дежурный, как угорелый, мечется: дров надо заготовить, печи протопить, чтобы бойцам было где обсохнуть и обогреться; за лошадьми тоже больше уходу — весь день на конюшне стоят.
Мое дежурство по заставе выдалось хлопотливым. На правом фланге вдруг прорыв обнаружился. Начальник быстро собрался и туда поскакал, а ко мне в дежурку посадил нарушителя границы, с которым он перед этим разговаривал. Утром его задержали колхозники где-то в тылу, возле канала. Привезли на заставу и говорят, что это шпион Мухтарбека и что его надо потрясти как следует, тогда он расскажет, зачем его послал сюда главарь. Начальник, долго говорил с ним, но безрезультатно: нарушитель ничего не сказал.
И вот сидит он на табуретке в углу комнаты, зябко подергивает плечами, ежится и что-то бормочет по-своему. Наверно, молится, потому что часто голову поднимает и глаза под лоб закатывает. Немолодой, лет сорока. Лицо худое и по самые глаза седой щетиной обросло. Взгляд безразличный, усталый. Одежонка замызгана, местами порвана. Зовут его Алекпер Самедов — в протоколе задержания так написано. Только я взгляну на него — он вздрагивает, уставит на меня глаза и чего-то ждет. А потом молчаливо тряхнет плешивой головой и начинает виновато улыбаться. Отвернусь от него, опять за свое: молитвы бормочет. А за окном идет мелкий дождь, неистово мечется ветер. Холодно.
— Страшно на границе, да? — для чего-то спросил я.
— Немножко страшно бывает, — ответил он. — Который к вам попадает — страшно бывает.
— Вот это уж напрасно ты говоришь, — возразил я, закуривая цигарку. — Мы никого зря не трогаем. И в обиду тоже не даем, ежели человек стоит этого.
Нарушитель почесал заросшую щеку — под ногтями зашуршала щетина. Задумался.
— Человека не боимся, — сказал он, продолжая изучающе поглядывать на меня. — Зачем человека бояться? Одного аллаха боимся. Бога, понимаешь?
— Вон что.
И вдруг мне захотелось поговорить с ним. Знаю, что дежурному не полагается в пустые разговоры вступать и отвлекаться от своих прямых служебных обязанностей, а тем паче с нарушителем границы, и начальник не уполномачивал меня вести следствие. Понимаю, что разговор этот ни мне, ни нарушителю ничего не даст, а любопытство берет свое.
