Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Получая сверх положенного, он сдержанно благодарил, но никогда при этом не улыбался.
Со спортсменами держал себя с чопорной вежливостью. И хотя он нравился некоторым девицам в вызывающе обтягивающих фигуру кожаных костюмах, ни одну из них не соглашался сопровождать в далекие загородные поездки. И когда Генрих, смеясь, спросил, не боится ли он потерять невинность, Иоганн серьезно ответил, что больше всего боится потерять клиентуру мастерской: он только следует правилам поведения, которые ему внушил господин Фридрих Кунц.
Генрих назвал это проявлением рабской психологии.
Иоганн ответил, что настолько дорожит своей службой, что ради нее готов отказаться от многих удовольствий.
Генрих усмехнулся:
— На твоем месте я бы из одного чувства классового протеста поторжествовал над буржуазией. Тем более — внешние данные для этого у тебя вполне подходящие.
Иоганн пожал плечами и заявил, что, хотя теперь он действительно рабочий, это вовсе не означает, что он останется им навсегда.
— Ну да, — усмехнулся Генрих, — ты рассчитываешь, что, как только переселишься в рейх, перед тобой откроются блестящие перспективы!
— Нет, — сказал Иоганн, — на особо блестящие перспективы я не рассчитываю. Я знаю, что в Германии и меня сразу возьмут в солдаты.
— И все-таки хочешь уехать.
— Я не расстался со своими колебаниями, — с грустью признался Иоганн, — но я немец, и долг для меня превыше всего, хотя я и понимаю, что быть солдатом не самая завидная участь.
— Не унывай, старина! — Генрих снисходительно похлопал его по плечу. — Дядя Вилли заочно испытывает ко мне родственные чувства. Он большой человек, и даже если мы с отцом не поедем в Германию, мы дадим или, вернее, я дам тебе письмо к дяде, и он тебя сунет куда-нибудь, где тебе будет потеплее. Можешь быть уверен.
— Я буду за это весьма признателен, — учтиво сказал Вайс, — тебе, твоему отцу и господину Вилли Шварцкопфу.
— Ну, отец-то его недолюбливает, считает плебеем, ревнует к фамильной чести нашего рода. А дядя меня очень зовет, писал, что уже заказал для меня гоночную машину в Праге — он там близкий человек к гаулейтеру. Сейчас он снова в Берлине, но писал, что встретит нас с отцом на новой границе новой Германии и что мы даже не подозреваем, как она от нас близка.
— А какого класса машина? — заинтересовался Иоганн.
— В письме дядя подробно описал все ее технические достоинства.
— Мне было бы интересно ознакомиться.
— Пожалуйста, — сказал Генрих и протянул письмо Иоганну.
Вайс спросил:
— Но ты не возражаешь?
— Ну что ты!
Вайс пробежал глазами письмо, воскликнул восхищенно:
— Поздравляю! Это же отличная машина. — И вдруг заторопился, вспомнив, что обещал хозяину выполнить одну срочную работу.
  
Глава 2
 
Иоганн Вайс отправился к Шварцкопфам, надев черный галстук. Домоправительница принимала соболезнующих визитеров в гостиной. Люстра была затянута черным крепом.
Генрих Шварцкопф не выходил из кабинета отца. Но Вайсу домоправительница сказала, что молодой хозяин ждет его. Вайс полагал, что найдет Генриха убитым отчаянием, и был несколько удивлен, увидев, что тот деловито разбирает бумаги отца и укладывает их в два больших кожаных чемодана. Не подавая Иоганну руки, он сказал:
— Я уезжаю. Дядя сообщил телеграммой, что выедет встречать. — Лицо его было бледным, но не горестным, а скорее каким-то ожесточенным. Спросил вскользь: — Ты готов меня сопровождать?
Вайс кивнул. Потом добавил:
— Если крейслейтер господин Функ оформит мой выезд.
— Функ сделает все, что я ему прикажу, — властно заявил Генрих и злобно добавил: — Дядя писал, что этим типом еще займется гестапо. Функ должен был знать, что агенты НКВД готовят покушение на отца, чтобы помешать ему покинуть Латвию. И не принял мер для его спасения. Я уверен, Функ — советский агент. Он сам признался, что чувствует себя косвенным виновником смерти отца. Красным нужно было запугать немцев, которые решили покинуть Советскую страну. Функ утверждает, что якобы не знал, кого они намечают жертвами.
 
— И давно у Функа такие подозрения?
— Какое мне дело, давно или недавно? Важно то, что он сам мне в этом признался. И поплатится за это.
В комнату вошла Берта Гольдблат. Генрих окинул ее взглядом, заметил:
— О! Тебе идет черное!
Девушка, делая вид, что не придает значения этим словам, или действительно пренебрегая ими, осторожно и нежно притронувшись длинными, тонкими пальцами к плечу Генриха, сказала:
— У папы сердечный приступ. Он просит извинить, что не мог навестить тебя. — И, снимая черные перчатки, сообщила: — Мне предложили выступить в Москве с концертной программой, но я отказалась. — Она опустила глаза, как бы объясняя, почему отказалась: — У тебя такое горе, Генрих!..
Генрих дернул плечом.
— Евреи — в Москву! Немцы — в Берлин! — Оглянулся на Вайса, показав глазами на Берту, спросил: — Любуешься, верно? Ей идет черное! Но в Берлине ты не увидишь еврейки, которая носила бы траур по немцу.
Берта гордо вскинула голову.
— В Берлине вы также не увидите немку, которая носила бы траур по евреям, которых там убивают…
— Фашисты, — добавил Вайс.
— Давайте лучше выпьем, — примирительно предложил Генрих и, наливая вино в бокалы, озабоченно сказал: — Я очень огорчен болезнью твоего отца, Берта. Но у меня к нему неотложная просьба, которую он, как честный человек, несомненно бы выполнил. Поэтому я обращаюсь с той же просьбой к тебе. У вас в доме есть некоторые бумаги, касающиеся работ моего отца. Я прошу, чтобы мне их вернули, хотелось бы получить их сегодня же.
— Но твой отец работал вместе с моим. Как я могу без помощи папы отличить, какие именно бумаги принадлежат твоему отцу?
— Это тебе посоветовал… Функ? — спросил Вайс у Генриха.
Генрих замялся. Он никогда не лгал. Произнес уклончиво:
— Разве я не могу настаивать, чтобы все, что принадлежало отцу, было возвращено мне, как наследнику?
— А мне кажется, на этом настаивает Функ, — сказал Вайс.
Генрих бросил гневный взгляд на Иоганна, но тот, ничуть не смущаясь, объяснил:
— Господин крейслейтер обязан в какой-то степени заниматься всеми делами здешних немцев — это естественно. — И предложил: — Если хочешь, я помогу фрейлен Берте разобраться в бумагах. Я хорошо знаю почерк твоего отца, кроме того, он поручал мне незначительные чертежные работы.
— Да, пожалуйста, — согласился Генрих.
Берта вздохнула с облегчением:
— Будет лучше всего, если Иоганн мне поможет.
Раздался телефонный звонок. Вайс снял трубку, подавая ее Генриху, сказал:
— Профессор Гольдблат.
— Да, — сказал Генрих, — я вас слушаю… Да, я разрешил крейслейтеру войти в курс всех дел по наследству. Но послушайте… Да выслушайте меня!.. — Он с растерянным видом повернулся к гостям…
Берта, побледнев, поднялась с кресла. Вайс, с чрезмерным вниманием разглядывая свои новенькие ботинки, пробормотал:
— А мне казалось, что покойный Шварцкопф никогда не выражал ни дружеских чувств, ни особого доверия к Функу и был бы очень удивлен, узнав, что тот проявил такую заботу о его работах.
Берта сказала дрожащим, срывающимся голосом:
— Я очень сожалею, Генрих. Очень. Я должна идти. — Холодно кивнула и вышла из комнаты.
— Проводи, — попросил Генрих.
Вайс вышел вслед за Бертой. Она шла молча, быстро.
— Что с ним? — спросила она, не поворачивая головы к Вайсу.
Тот пожал плечами.
— Его окружают сейчас те, кого не очень-то жаловал Рудольф Шварцкопф.
— Но ведь невозможно так сразу стать совсем другим.
 
— Вы его любите?
— Да, мне нравится Генрих. Но я никогда не была в него влюблена.
— А он?
— Вы знаете его лучше, чем я. Вы извините, но я возьму такси. Я уверена, у отца обыск. Там какие-то люди из немецкого объединения. Это может убить его.
— А почему бы вам немедля не обратиться к властям? Ну хотя бы для того, чтобы были свидетели?