Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Не было закона, который охранял бы их права, и не было страны, где бы они не нарушили закона.
И чтобы оказаться вблизи этих людей и понять, кто они, Вайс придумал себе на воскресенье работу в гараже.
Он оставил ворота распахнутыми. И услышал русскую речь, русские слова, не видя еще, кто их произносит.
Приглушенный баритон, заглатывая букву «р», лениво мямлил:
— В сущности, имеются четыре защитных механизма, маскирующих страх смерти: секс, наркотики, крайний рационализм и агрессия.
— Фрейд, — вставил кто-то небрежно.
— Возможно. И поскольку концепция «каждый человек — мой враг» — главный фокус мышления, убийство ближнего и дальнего не только современно, но и необходимо для сохранения общества…
— Научился крестить обеими руками. Ты бы лучше о бабах, — посоветовал кто-то сиплым голосом.
— Извольте, — согласился баритон. — Тут я видел пожилую фею с развитыми до неприличия, ну прямо как галифе, бедрами. Представьте, отвергла в силу моей расовой неполноценности.
— Ты бы за свои дела попросил звание арийца.
— Я напомнил шефу о своих заслугах, но он в крайне нелюбезных выражениях обещал меня повесить, если я еще хоть раз попробую заикнуться.
— Только правда убивает надежды, — высокопарно заметил баритон. — Оставьте Зубу его заблуждения о себе самом. Пусть живет на благо Германии — нашего великого союзника. Что касается меня, то я никогда не испытывал потребности в высокоморальных поступках и, надеюсь, не испытаю.
— А суд божий?
— Я рассчитываю, что всевышний разделяет мою концепцию.
— Ты бы не ножом, а пером зарабатывал. Почему бросил?
— Не бросил, а выгнали. Неосмотрительно осуществил молниеносный способ обогащения. Слишком шумный процесс получился. Возможно, если б отправил в небытие соотечественницу, а не немку, все б и обошлось.
— Сколько тебе дали?
— Смягчили. Я утверждал на суде, что любил старуху бескорыстно. А убийство совершил в состоянии аффекта, вызванного ревностью.
— И долго ты с ней путался?
— Познакомился в цирке, когда выступал в труппе наездников под предводительством Шкуро, а раззнакомился через год-полтора.
— Побатрачил…
— Что ж, постигла судьба Германа из «Пиковой дамы»: ни денег, ни старушки.
Сиплый проговорил задумчиво:
— А все-таки есть в этом какое-то мистическое совпадение… Николая сослали в Тобольск, в нескольких верстах от него село Покровское — родина Гришки Распутина. — Вздохнул: — Эх, Россия!
— Я попрошу! — визгливо вступил тенор. — О государе императоре…
— Брось, — спокойно отпарировал сиплый. — Да не махай кулачишками. Дам по харе так, что потом, как после пластической операции, ни один мужик не узнает бывшего своего барина.
— Узнают! — зловеще пообещал тенор. — Узнают…
— Так тебе немцы и отдадут усадьбу, держи карман шире!
— Господа, — баритон звучал барственно, — вы слишком далеко зашли, вы не имеете права обсуждать планы Германии в отношении бывшей территории России.
— А кто накапает?
— А хоть я, — ответил баритон. — Я. Если, конечно, ты не доложишь раньше.
— Сволочь!
— Именно…
Кто-то рассказал:
— Когда я отбывал срок в Бремене, нас гоняли на работы в оружейные мастерские, а потом, прежде чем пропустить обратно в камеры, просвечивали каждый раз рентгеном: проверяли, не спер ли кто-нибудь инструмент из цеха. А говорят, будто облучение отрицательно отражается на способностях.
— А на черта тебе эти способности?
— Ну, все-таки…
— А я, господа, первое, что сделаю, — закажу щи и расстегай. Ну такой, знаете…
— Ты лучше жри поменьше, не набирай лишнего веса. Будут кидать с парашютом — ноги переломишь. Со мной был один такой субчик — сразу ногу себе вывернул. Пришлось исцелить — из пистолета.
— Ну и дурак!
— А что? На себе тащить в советскую больницу?
— А ты бы как хирург — ножичком!
— Эх ты, мясник!
— Будь спокоен, если попаду к тебе в напарники, облегчу бесшумно.
— Если я тебя раньше на стропе не вздерну.
— Ну зачем опять грубости? — умиротворяюще проговорил баритон. — Весна, скоро пасхальные дни.
— Где ты их праздновать будешь?
— Где же еще, как не в российских Рязанях?
— Вот и отволокут тебя в Чека. Будет там тебе пасха!
— НКВД, — строго поправил тенорок. — Не надо быть такими отсталыми.
— Вызубрил…
— А что ж, с двадцатого года не был дома.
— Ничего, не плачь. Скоро обратно кинут.
Вайс вышел из гаража с надутым баллоном в руках, сел невдалеке от этих людей и внимательно осмотрел баллон, будто искал на нем прокол. Потом прижал баллон к уху и стал сосредоточенно слушать, утекает воздух или нет.
Высокий, тощий, с хрящеватым носом, не оборачиваясь, спросил по-русски:
— Эй, солдат, закурить есть?
Вайс сосредоточенно вертел в руках баллон.
— Хочешь, я сам дам тебе сигарету? — снова спросил шепелявым баритоном долговязый.
Вайс не прерывал своего занятия.
— Да не бойся, ни черта он по-русски не понимает, — сказал коренастый. И спросил по-немецки: — Эй, солдат, сколько времени?
Вайс ответил:
— Нет часов. — И обвел твердым, запоминающим взглядом лица этих людей.
Улыбаясь Иоганну, плешивый блондин проблеял тенорком по-русски:
— А у самого на руке часы. Немецкая свинья, тоже воображает! — Любезно протянул сигарету и сказал уже по-немецки: — Пожалуйста, возьмите, сделайте мне удовольствие.
Вайс покачал головой и вытащил свой портсигар.
Блондин засунул себе за ухо отвергнутую Вайсом сигарету, вздохнул, пожаловался по-русски:
— Вот и проливай кровь за них. — Обернулся к Вайсу, сказал по-немецки: — Молодец, солдат! Знаешь службу. — Поднял руку. — Хайль Гитлер!
Вайс сходил в гараж, оставил там баллон и, вернувшись обратно, положил себе на колени дощечку, а поверх нее лист почтовой бумаги.
Склонившись над бумагой Вайс глубокомысленно водил по ней карандашом. Изредка и внешне безразлично поглядывал он на этих людей в разномастный иностранных мундирах, которые владели немецким языком, а возможно, и другими языками так же, как и русским. Они давно утратили свой естественный облик, свои индивидуальные черты. И хотя приметы у них были разные, на их лицах запечатлелось одинаковое выражение жестокости, равнодушия, скуки.
Чем дольше Иоганн вглядывался в эти лица, тем отчетливее он понимал, что невозможно удержать их в памяти.
В следующее воскресенье он снова занял позицию возле гаража и, шаркая напильником, положил заплату на автомобильную камеру. Покончив с ней, неторопливо разобрал, промыл и снова собрал карбюратор. Вытер руки ветошью и, как в прошлый раз, занялся письмом.
А эти люди, очевидно привыкнув к молчаливому, дисциплинированному немецкому солдату, свободно болтали между собой.
Вайс безразличным взглядом обводил их лица, потом переводил глаза на какой-нибудь сторонний предмет и снова писал, будто вспомнив нужные ему для письма слова.
Солдат, сочиняющий письмо домой, — настолько привычное зрелище, что никто из этих людей уже больше не обращал на него внимания, не замечал его. Тем более что убедились — по-русски он не смыслит ни бельмеса.
Главенствовал у них, по-видимому, тот, сухощавый, бритоголовый, с правильными чертами лица, с серыми холодными глазами и вытянутыми в ниточку бровями на сильно скошенном лбу. Когда он бросал короткие реплики, все смолкали, даже тот, с барски картавым баритоном, любитель афоризмов: «Для того чтобы убить, не обязательно знать анатомию», «Среди негодяев я мог бы быть новатором», «Дороже всего приходится платить за бескорыстную любовь».
Как-то он сказал томно:
— Кажется, я когда-то был женат на худенькой женщине с большими глазами.
Бритоголовый усмехнулся.
— И загнал ее в Бейруте ливанскому еврею.
— Ну, зачем оскорблять, — арабу, и даже, возможно, шейху.
Бритоголовый свел угрожающе брови, процедил сквозь зубы:
— Ты что мне тут лопочешь?